Учитывая важность и, можно даже сказать, эпохальность происходящего события, шляхта и магнатерия нарядилась в самые лучшие свои одеяния. Шелк, искусная вышивка, благородный атлас и парча, массивные золотые цепи и перстни, блистающие драгоценными камнями пояса и ножны оружия… И все бы хорошо, если бы не сомнительные сочетания цветов (вроде ярко-желтого жупана, малиновых штанов и сапог из зеленого сафьяна), от которых слегка рябило в глазах, и переизбытка пышных страусиных и павлиньих перьев, приколотых к меховым шапкам.
«Не попугаи, но уже близко».
Вздохнув и дополнительно пригасив чувствительность к эмоциям, среди которых преобладали легкое недоверие и решительная надежда, Дмитрий целенаправленно осмотрел шляхетскую толпу, выискивая в ней белые пятна небольших прямоугольников. Так сказать, новое слово в деле проведения сеймов – тоненькая печатная книга, в которой крупными буквицами и на простом и понятном русском языке (чай, не в Риме живем, чтобы на латыни печатать, и не в Польше, да?) были изложены все вопросы, послужившие причиной созыва Вального сейма. Ох и порадовались сюрпризу депутаты! В особенности те, кто успел не только обсудить самое животрепещущее и наболевшее с единомышленниками, но и провести пару-тройку «политических дискуссий» на саблях и кулаках со своими оппонентами.
«Ну что, пора начинать представление?»
– В день первый месяца июня, года от Сотворения мира семь тысяч семьдесят восьмого[179] – да начнется Вальный сейм!..
Выждав пару мгновений в полной тишине, великий князь переложил державу и скипетр на специальный поставец рядом с троном. Затем взял поднесенную одним из маршалков книжицу и… не открывая, положил ее себе на колени.
– Здесь и сейчас собрались наилучшие и наизнатнейшие мужи, умудренные годами и опытом.
Сделав паузу для того, чтобы «умудренные» получше прониклись чувством собственной значимости, Дмитрий продолжил:
– Посему, пользуясь представившимся случаем и возможностью, я желаю задать высокому собранию два вопроса, с тем чтобы ответы на них стали для меня звездой путеводной в расправе дел судебных и государственных.
Отслеживая и подмечая среди участников сейма тех, кто заранее начал фонтанировать отрицательными эмоциями, правитель усмехнулся. В мыслях, разумеется, чтобы не спугнуть своих дорогих верноподданных.
«Ничего не поняли, но насторожились. Хм, все равно вам это не поможет!»
– Первый вопрос: можно ли признать закон, коий повсеместно нарушают и не исполняют, ничтожным?
Растерянные, задумчивые и даже гневные взгляды, а также целая волна гулких шепотков – вот что воцарилось на Великом сейме. Впрочем, ненадолго: епископ виленский Валериан Протасевич, как самый подозрительный ко всем великокняжеским интересам и словам, почти сразу поспешил уточнить, какой именно закон не устраивает его величество?
«Интриган доморощенный. И правителя лизнул этак мимоходом, и Великое княжество уравнял в статусе с королевством. Ну-ну…»
– Сие неважно. Однако же позволю напомнить всем слова Спасителя нашего Иисуса Христа: «Да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого»[180].
Желающих устроить диспут на религиозную тему не нашлось (хотя некоторым этого очень-очень хотелось), поэтому через непродолжительное время сейм выдавил-таки из себя однозначно положительный ответ.
– Второй вопрос. Ежели владелец земли отписал часть вотчины своей в дар подручнику, поставив условием владения земли верную службу до скончания времен. А потомки подручника клятву ту ломают и службишку с усердием не исполняют. Можно ли считать дарственную ничтожной?
От такого вопроса сейм моментально взбурлил, ибо тема была очень щепетильная и можно даже сказать – болезненная. Некогда великие князья щедрой рукой раздавали соратникам земли и городки в кормление, но со временем владение землей стало наследственным, иные обязанности позабылись, другие сняли сами литовские государи…
– Решением Пан-Рады!..
Наиболее заинтересованными в положительном ответе выглядели магнаты и землевладельцы средней руки – по ним, чем возиться с потихоньку беднеющими мелкими наследственными помещиками, проще было тех выпнуть прочь. А на освободившихся землях устроить фольварк!..[181]
– Никак не можно!!!
К сожалению, с такой магнатской позицией были абсолютно не согласны три четверти поветовых избранников и половина зевак благородного сословия, старавшихся посильно разделить с депутатами тяжесть разрешения государственных дел.
– Можно!!!
Третья группа, самая молчаливая и спокойная, состояла из двух католических епископов и одного православного митрополита, независимо друг от друга решивших занять выжидательную позицию.
– Только по приговору сеймиков[182]!
– Большинством голосов шляхты!..
– Решением поветового земского суда!
Пока депутаты и радные паны вымучивали из себя второй положительный ответ, лихорадочно выискивая (и успешно находя) второе-третье дно у простого с виду вопроса, молодой государь спокойно их разглядывал – без особой спешки сортируя родовитых по степени их полезности и применимости в своих планах.
