Стоило же их государю обрести последний покой рядом с могилой своего отца Сигизмунда Старого[103], как магнатерия Польши разом погрязла в спорах касательно дальнейшей судьбы королевства. Одни говорили, что для управления вполне хватит и Великого сейма, собираемого раз в год. Другие предлагали отдать руку Анны Ягеллонки и опустевший трон кому-нибудь из могущественной династии Габсбургов. Третьи склонялись к французским Валуа, четвертые смотрели в сторону Швеции и Дании. Пятые же вообще не видели никаких кандидатов в мужья законной наследнице почившего монарха, кроме как самих себя! Но, несмотря на все разногласия, родовитых поляков связывало общее убеждение. Даже вера!.. В то, что Литва послушно примет их выбор нового ОБЩЕГО государя, а вот в самом Великом княжестве насчет этого сильно сомневались. Как и в необходимости новой унии, окончательно и бесповоротно скрепляющей союз двух государств. Более того, в Юго-Западной Руси впервые за долгое время оказалось удивительно много сторонников Москвы. Успехи давнишних соперников в строительстве засечных черт и порубежной войне сами по себе были веским доводом, а если вспомнить, что московиты умудрились не допустить к себе моровое поветрие… Заложить на границе с Диким Полем сразу три новых города и кучу крепостиц; смутные слухи о невероятно богатых россыпях золота на Камне Уральском; и все больше и больше набирающую обороты торговлю тульским укладом, стеклом-фарфором и зеркалами… Опять же, подавляющее большинство крестьян, значительное количество небогатой литовской шляхты и меньшая часть магнатерии по сию пору пребывали в православии. Были, конечно, и противники Москвы, заодно являющиеся самыми горячими сторонниками новой унии: католические иерархи в полном составе, львиная доля их паствы, те из православных церковников, что «прогнулись» под Римскую курию, ну и родовитые литвины, исповедующие лютеранство, кальвинизм и (сюрприз!) иудаизм. Кстати, природные сыны Израилевы тоже были против, опасаясь погромов и того, что их погонят из страны. Пока все застыло в шатком равновесии, но сторонники сближения Москвы и Вильны потихоньку увеличивались в числе и влиянии. Было ли тому виной серебро, удивительно вовремя зазвеневшее в их карманах? Или большой набег степных людоловов, отразить который удалось лишь кое-как и с большими потерями среди шляхты и панцирных бояр?[104] А может, сказались едва заметные поползновения Швеции и Дании в сторону Ливонских земель? Кстати, на последние и в Польше много кто облизывался.
– Я закончил, отче.
Основная причина образования столь сильной промосковской партии и ее же наиболее увесистый «аргумент», государь-наследник Димитрий Иоаннович отступил на шаг от своего изрядно одряхлевшего за последнее время пациента и сделал несколько движений руками, словно стряхивал с ладоней невидимую воду.
– Ну что, отроче, еще поживу?
Против ожидания царевич не улыбнулся в ответ, как и полагалось по заведенному меж ними обычаю, но лишь недовольно тряхнул тяжелой гривой живого серебра:
– Меня не было рядом с тобой слишком долго, отче. Да и тебе не стоило умучивать себя путешествием к архиепископу новгородскому.
Перекрестившись на иконы и поглядев на то, как наследник смешивает в кубке содержимое полудюжины аптекарских колбочек, Макарий невольно поморщился, заранее предвкушая «сладостный» вкус целебного питья.
– Гм?
С опаской сделав первый глоток, митрополит удивленно вздел кустистые брови и довольно покивал:
– Благостно, благостно!..
Выцедив нежданно вкусное лекарство мелкими глотками, глава Русской православной церкви посидел пару минуток в полнейшей недвижимости.
– Сколько мне осталось, Митя?
Убрав от глаз непослушную прядку волос, целитель уклончиво ответил:
– Все в руце Его.
По-доброму рассмеявшись, иерарх согласно кивнул:
– Устами твоими глаголет истина. Но все же хотелось бы отправиться на суд божий, не оставив за собой незавершенных дел.
Собирая и укладывая в шкатулку полупустые стеклянные колбочки, молодой Рюрикович едва заметно кивнул, показывая тем самым, что вполне понимает архипастырские резоны. Вот только раскрывать сокровенное все равно не стал, потому что в митрополичьи покои пожаловал вначале служка, а следом за ним и Мишка Салтыков, который (предварительно испросив и получив архипастырское благословение) тут же склонился к уху своего царственного господина.
– Отче, могу ли я заказать Якопу Фрязину твою парсуну? Славный бы вышел подарок батюшке на Рождество Христово.
Понятливо смежив веки, архипастырь Московский и всея Руси не удержался и переспросил, а точно ли успеют нарисовать его портрет к названному сроку?
– Не получится на Рождество, так подождем до Пасхи[105]. Но вряд ли…
Приняв благословение, царевич тотчас покинул митрополичьи покои в Чудовом монастыре, оставив хозяина одновременно и довольным, и сильно озабоченным.
