Замедлив шаг, хозяин покоев глянул на замолчавшую свиту и после коротких размышлений решил немного ее побаловать. Заслужили!.. Гм, в основной своей массе. К примеру, тот же Тарх Адашев, радующий будущего великого государя своей надежной исполнительностью, здоровым честолюбием и весьма ценным умением молчать обо всем, что касается его господина. Даже исповеднику нагрубил, когда тот проявил неуместный интерес! Как такого не поощрить?.. Или, например, княжич Скопин-Шуйский. Военачальник из него выйдет весьма посредственный, да и в посольских делах он будет всего лишь твердым середнячком. Зато успехи Василия как управителя-хозяйственника уже сейчас показывали, кто именно будет следующим главой Поместного приказа[106]. Между прочим, второго по важности приказа в Московской Руси!
– Распорядись накрыть нам в малой Трапезной.
Прикрыв за собой резные створки, царевич прошел Крестовую и встал на пороге Кабинета, на короткое мгновение залюбовавшись открывшейся ему картиной. Евдокия, забравшаяся по приставной лесенке под самый потолок ради небольшой книжки о скитаниях хитроумного царя Одиссея, да так и присевшая с ней на широкую перекладину. Брат Федор, забравшийся на широкую лавку с ногами и полностью ушедший в многостраничную «Песнь о Нибелунгах»[107]. Ну и один из трех стряпчих Колычевых с небольшим ларцом в руках, старательно избегающий даже мимолетных взглядов на синеглазую девочку и черноволосого мальчика, впрочем, судя по всему, для них он был чем-то вроде живой мебели. Не мешает, и ладно!..
«И я не буду мешать».
Бесшумно отступив обратно в Крестовую, Дмитрий коснулся мужского Узора, поманив затем встрепенувшегося слугу к себе.
– Привез травницу?
Разогнувшись из низкого поклона, Филофей виновато покачал головой:
– Отказалась, Димитрий Иванович. Уж как ее ни соблазнял, как ни улещивал!.. На три раза все растолковал, с вежеством и уважением, а она уперлась и твердит, что-де и с места не сдвинется. И ежели кому-то захотелось ее повидать, то пусть сам и приезжает. Карга старая!
Помявшись, средний Колычев неуверенно добавил:
– Боялась она чего-то, Димитрий Иванович. Чего – не понял, но опаска с ее стороны точно была.
Помолчав, синеглазый целитель недовольно шевельнул пальцами, досадуя на самого себя. Действительно, и чего это могла испугаться тридцатипятилетняя травница, битая жизнью и людьми? Да хотя бы того, что ее заманивают на подворье архиепископа новгородского Пимена, славного своим неутомимым рвением на поприще искоренения язычества и ведьмовства!..
«Мужчине она не поверит. Значит, напишем пригласительное письмо с тугрой и печатью, и отправим за ней… Домну? Нет, я навесил на нее одаренных отроков и юниц, так что пусть сидит с ними в Александровской слободе. Получается, что поездка светит второй ученице?..»
– Что у тебя там?
Облегченно (и очень тихо) вздохнув, стряпчий снял потрескавшуюся от времени крышку невзрачного ларца и поискал глазами, куда бы ее пристроить. Не нашел и зажал под мышкой – не на пол же ее бросать, коли руки заняты?
– Три книжицы с чертами и резами, древняя хроника земель новгородских и ветхое Евангелие.
Углядев на боковине ларца немудреную резьбу, складывающуюся во что-то неуловимо знакомое, Дмитрий озадаченно хмыкнул, но все же отложил более близкое знакомство с творчеством неизвестного мастера на потом. Первым сверху лежал летописный свод, и был он действительно древним: толстая и основательно засаленная обложка с отчетливыми следами чьих-то зубов (и даже удара ножом), надорванные и порядком истрепанные страницы, исписанные мелкой глаголицей с редкими вставками на древнегреческом…
«Так, что у нас здесь?.. «Писано в году шесть тысяч семьсот тринадцатом от Сотворения мира, в городе Переяславле-Суздальском монахом Исидором». О как! Двенадцатый век от Рождества Христова… Гм, неплохо».
А вот ветхость Евангелия, совсем наоборот, оказалась условной – потертая, это да. И пятна на заглавной странице были весьма подозрительного вида – словно засохшая кровь. Но, в общем и целом, экземпляр сохранился просто отлично. Одно плохо – Евангелие от Петра[108] уже давно было признано Отцами Церкви несомненным апокрифом[109] и подлежало немедленному уничтожению.
«Просто удивительно, сколько интересных книг можно найти в земле новгородской. Одно только плохо – за такие рукописные шедевры пастыри душ человеческих вполне могут и на костер отправить. Впрочем… Нет, мы же не какая-то там дикая Европа с ее инквизицией, религиозной нетерпимостью и мракобесием?.. У нас еретика тихо и мирно закуют в кандалы, после чего бросят в холодный поруб на верную смерть. Опять же тихую и незаметную. М-да».
Кстати, новгородские хроники тоже, в некотором смысле, были апокрифом. Потому как в Великом княжестве Московском правдивыми и поистине беспристрастными источниками были признаны лишь те рукописи на историческую тему, что были одобрены правящей династией и московскими митрополитами.
