– Человечишко, что продал мне ларец, обещался к Масленице[110] еще с полдюжины книжиц с чертами и резами сыскать и представить. Такоже и летописей примерно с десяток, да книг о божественном всяких разных. Все старые и… кхм, под запретом.
Надо заметить, что строгости возникли отнюдь не на пустом месте, ибо еще каких-то жалких сто лет назад иные «поборники справедливости» из Рязани или Литвы писали про московитов в таких тонах и выражениях, что было попросту непонятно, как-то еще бумага не сгорела от вложенной в буквицы ненависти? И это была не фигура речи – попадались Дмитрию книги, от которых веяло чем-то смутно-нехорошим. Что уж говорить об исторических хрониках времен Даниила Московского и Михаила Тверского – времен, когда решалось, кому главенствовать и править в Северо-Восточной Руси… Иногда казалось, что некоторые скромные и правдивые монастырские современники той эпохи писали свои труды не чернилами, а исключительно собственной желчью, пропитанной подсердечной ненавистью – концентрированной, тягуче-черной, способной обжечь душу и разум неподготовленного читателя…
– Вот только цену за свои труды он выставил без стыда и совести.
Бережно листая страницы последней из трех тоненьких книг и внимательно разглядывая вереницы непонятных закорючек, Дмитрий поторопил замолчавшего слугу мимолетным взглядом.
«Что-то чем дальше, тем больше крепнет подозрение, что я вижу перед собой какую-то разновидность скандинавского рунического письма».
– Без малого пуд серебра.
«Даже несколько разновидностей. М-да. Будем надеяться, что у меня в руках что-то действительно стоящее, а не какой-нибудь там сборник кулинарных рецептов».
– Дозволяю.
Бегло проглядев последний лист, страстный собиратель рукописей вдруг озадаченно изогнул брови. Погладил кончиками пальцев заднюю стенку толстой обложки, затем наклонил ее так, что в свете солнечных лучей едва заметно проявились отдельные штрихи-царапины основательно стертого (вернее, соскобленного) рисунка.
«Хм-м? Если включить фантазию, то можно предположить, что уголки задней… ага, и передней обложки некогда были украшены каким-то орнаментом. Вот только зачем его надо было уничтожать?»
Печально вздохнув, Дмитрий уложил очередную загадку веков минувших в ларец, медленно вернул крышку на место и слегка отстраненно поинтересовался:
– Ты там не устала стоять, солнышко?
Пока стряпчий мучительно долго соображал, что именно ему сказал государь-наследник, из-за его спины совершенно бесшумно вышла царевна Евдокия. Поцеловала хозяина покоев в подставленную щеку, недовольно покосилась на согнувшегося в поклоне мужчину, после чего вытянула из-за спины правую руку с зажатой в ней небольшой рукописью:
– Можно ее почитать у себя?
Уткнувшийся взглядом в пол Филофей (на деву царской крови могут смотреть только ее братья и отец!) чуть ли не против воли зацепился глазами за буквицы новой скорописи, вытисненные на обложке из полированной кожи нежно-розового цвета.
«Жизнеописание Тэмуджина Есугеевича из рода Борджигин»[111].
– Можно.
– А эту?
Когда из-за тонкого девичьего стана показалась еще одна рукопись, стряпчий вновь не удержался и полюбопытствовал названием.
«Жизнеописание Владимира Святославовича из рода Рюрика».
– Нельзя.
Услышав отказ, юная красавица дрогнула губами и немедля убежала прочь, но только для того, чтобы быстро вернуться с новой книгой. Уже привычно мазнув взглядом по названию, Филофей буквально прикипел взглядом к обложке ВТОРОГО тома «Похождений Ивана-морехода». Того самого, на печатание которого митрополит Макарий так и не дал своего архипастырского благословения, к немалому огорчению множества князей да бояр царства Московского. Уж очень им понравилось сопереживать удачливому путешественнику! Опять же, перечисление богатой добычи, лихих поединков и фигуристых статей восточных красавиц так приятно горячило кровь…
– Нет.
Царевна, тихонечко вздохнув, унесла его обратно. А средний из братьев Колычевых едва не проводил ее взглядом, спохватившись в самый последний момент, благо что государь-наследник милостиво не заметил его почти совершившейся оплошки.
– Напомни мне, сколько воев тебя сопровождает в поездках.
Отринув пустое сожаление и прочие посторонние мысли, Филофей четко доложил о десятке надежных и крайне молчаливых боевых холопов.
– Сколько охраны возьмешь с собой, когда поедешь к этому твоему человечишке?
Моментально сориентировавшись, охотник за древними рукописями успокоил своего повелителя словами о полусотне опытных рубак. Осторожно передал в холеные руки невзрачный ларец с драгоценным содержимым, почтительно склонился напоследок… и тут же повторил это нехитрое действо еще раз, потому как в покои наследника пожаловал чем-то сильно недовольный царевич Иван.
– Ступай.
В третий раз поклонившись в пространство меж двумя сыновьями великого государя, Колычев быстро удалился и не смог услышать, как Иоанн Иоаннович жалуется на то, сколь сильно его замучили жестокосердные наставники:
– Мить, ну зачем мне италийское наречие знать, а? Может, поговоришь с батюшкой, чтобы меня от этой докуки освободили?
