Отражение Рыжего вдруг замерло и нахмурилось.
– Смотри, – сказал он растерянно, – мой папа.
Заяц повернул голову и шарахнулся, крепко приложившись затылком о стекло. Пустой лабиринт наполнился людьми. Большинство из них ничем особо не отличались от жителей города, но за ними тенями просвечивали другие, в старомодных, а то и старинных одеждах, светловолосые и курчаво-черные, нарядные и оборванные, как последние бродяги. Воздух наполнился призрачным шепотом – то ли волна поднялась на море и шуршит о песок, то ли голоса отражений несутся из невообразимой дали… Рыжий смотрел, не отрываясь, и Заяц наконец сумел разглядеть в этой толпе человека, которого увидел его друг.
…Молодой мужчина идет через лабиринт, крепко сжимая руку маленькой девочки с медными кудряшками и бледным кукольным личиком. У него гордая осанка человека, знающего, что ему не в чем себя упрекнуть. Он выглядит лет на тридцать моложе себя нынешнего – но девочка рядом с ним может быть только Соней, а значит, прошло не больше десяти лет. Мужчина одобрительно смотрит на тысячи отражений: вот он, будущий мэр города, честный человек и прекрасный отец очаровательной дочки. Соня кривляется и радостно приплясывает; она визжит от восторга – звук доносится до Зайца, будто из-под исполинской подушки. Ее отец слегка хмурится и грозит пальцем: хорошие девочки так себя не ведут. Он смотрит только на отражения, всегда и все время – только на отражения, и это почему-то пугает Зайца настолько, что ему хочется в туалет.
…Толпа отражений исчезает, их сменяет темная внутренность шатра. Пахнет опилками и кошачьей мочой. У дальней стены стоит на руках человек в маске птицы; мэр же совсем рядом – кажется, вот-вот ударится локтем о стекло. Он одобрительно кивает, слушая карлика, потом говорит сам. Заяц почти слышит его, – тихий, но отчетливый звук пробивается сквозь зеркало. Вот они пожимают руки… За спиной у них – стремянка, уходящая под самый купол, где путаются в трапециях и канатах смутные тени. А на ее вершине…
Звук, с которым тело ударяется о песок, слышен так четко, будто и нет никакого зазеркалья.
– Нет! – кричит Рыжий; стекло гудит от удара, и мальчишка падает на песок, зажимая разбитый нос.
Заяц закусывает губу. Одно дело – знать, что Соня в шесть лет разбилась насмерть. Другое дело – видеть это своими глазами.
Будущий мэр корчится над переломанным тельцем; Заяц слышит его рыдания.
– Хорошо, что вы успели пройти через лабиринт, – говорит Тэ-Жэ.
Рыжий протянул руку, и его мокрая пятерня уперлась Зайцу в лицо. Рыжий ревел, как маленький, и Заяц пообещал себе, что никому об этом не скажет: на то и лучшие друзья, чтобы знать и хранить все секреты друг друга. Они пока всего лишь мальчишки, им можно. То ли дело – взрослые, которым приходится таить секреты даже от самих себя.
– Он говорил, что врачи…
Заяц кивнул. Это был самый большой секрет Рыжего, главная тайна мэра: Соня погибла, но врачи из секретной лаборатории смогли вернуть ее. Новость сама по себе не из тех, что понравилась бы жителям города. Но что-то не заладилось. Поэтому Соня никогда не болеет. Поэтому она – дурочка, которая может лишь целыми днями рисовать цветных человечков…
– Значит, нет никакой лаборатории? – спросил Заяц, тупо глядя перед собой, и Рыжий дернул плечом. Нет. Есть только цирк, и стремянка, уходящая под купол, и бесконечные, бесконечные отражения в глазах обезумевшего от горя отца, и страшный карлик, который сшивает их воедино.
– Сонька там осталась… с этим гадом, – сказал Рыжий.
От отражений болят глаза, солнце добралось до зенита и дробится в кварцевых песчинках. Рыжий с Зайцем держатся за руки, как детсадовцы, чтобы не потеряться, – это тоже станет их секретом. Заяц смотрит на отражение, на Рыжего, на отражение, – разница неуловима, но она есть, и в ней все дело. Все дело в этой разнице. Он закрывает глаза и представляет себе Соню – как она сидит у окна и рисует человечков, раз, два, много, очень много…
– Смотри, это внешняя стена, – говорит Рыжий, и мальчишки ложатся животами на песок и выворачивают головы, пытаясь выглянуть наружу, а в узкую щель рвется рев моторов, и кто-то сердито лает в мегафон. Не сговариваясь, они начинают выгребать ладонями рыхлый песок. Они всего лишь тощие мальчишки, и рыть придется недолго.
– Ты даже не поменял стремянку, – говорит мэр.
– Не поменял, – легко соглашается карлик. – А что, каждый раз менять? Ты бы знал, сколько детишек с нее падало. Хоть раз в сто лет да кто-нибудь залезет, куда не надо.
Три полицейские машины стоят у лагеря циркачей. Человек-птица нависает над сержантом, изучающим замысловатый документ, лишь отдаленно напоминающий паспорт.
– Ты нарушаешь договор, – говорит Тэ-Жэ. – Ты обещал нам право давать представления в этом городе.
– Ты первым его нарушил. Я водил ее к лучшим врачам…
– И что? – внезапно оживляется карлик.
– Мне сказали, что технически она мертва.
– Но она живет, – роняет карлик, иронически двинув бровями.
– Она не живет. Она сутками напролет сидит и рисует человечков…
– И ты их, конечно, никогда не рассматривал.
– Это детские каракули!
