– Никто никогда не смотрит, – кивает Тэ-Жэ. – Ни разу еще не получилось.
Мэр его не слышит.
– Она была такой славной девочкой, – говорит он. – Такой хорошей девочкой…
Тэ-Жэ ухмыляется и пожимает плечами. Он видит то, чего не видит мэр: двух мальчишек с воспаленными, покрасневшими глазами, что крадутся за его спиной к девочке. Отвлекая мэра, он извлекает из воздуха написанный маслом портрет. Краски еще не просохли, и карлик бережно придерживает картину за края, – там уже налип вездесущий песок.
– Вот такой она должна была быть, да? – говорит он; из горла мэра вырывается сухое рыдание, и он вырывает портрет из рук Тэ-Жэ, прижимает к себе. Краска смазывается, оставляя на пиджаке бурые маслянистые пятна.
– Вообще не похожа, – презрительно шепчет Рыжий, и Заяц кивает. Они ползают на четвереньках, собирая разбросанные альбомные листы. Набрав небольшую стопку, Рыжий с непривычной робостью подходит к Соне. Заяц не мешает им – ветер разметал рисунки, раскидал их по чахлым кустикам; Соня, конечно, нарисует еще, но лучше бы собрать больше, как можно больше. Заяц ползает на четвереньках. В ботинки забивается песок; ветер ерошит волосы, свистит в ушах, и Заяц склоняет голову, чтобы лучше слышать друга.
– Это ты, Соня? – спрашивает Рыжий, и Соня кивает, не поднимая глаз.
Зайцу хочется засмеяться, и он закусывает губу, чтобы не сбить Рыжего. Соня снова кивает, глядя под ноги, но Заяц знает, что рано или поздно она оторвется от альбомного листа и посмотрит на брата – а потом, может, и на него.
Человек-птица избавился от полицейского и стоит над мальчишками. В нос Зайцу бьет запах перьев и древней пыли, что веками копилась под куполом шатра.
– Нам нужны акробаты, – клокочет человек-птица. Рыжий, оторвавшись на мгновение от рисунка, кивает радостно, но небрежно: сейчас у него есть дело поважнее. Он показывает на нового человечка:
– Это ты, Соня?
Они втроем пьют чай в фургончике, на бортах которого Тэ-Жэ нарисовал цветы, похожие на глаза, и глаза, похожие на цветы. Кажется, время остановилось. Они пьют чай за заставленным грязными чашками столом, и Соня все рисует своих человечков – но в другой руке держит кружку и не забывает из нее прихлебывать, и это хорошая новость для всех, кроме, пожалуй, мэра: лицо Сони перепачкано вареньем, и она совсем не похожа на свой портрет.
Заяц думает: если Рыжий упадет из-под купола цирка и Тэ-Жэ придется собирать его из отражений, превратится ли он в дурачка, рисующего человечков? Заяц думает: вряд ли. Я не дам. Он закрывает глаза и смотрит: вот Рыжий веселый, а вот – злой, вот – списывает контрольную, а вот – ест варенье… А вот Рыжий, который любит Соню и доверяет Зайцу главный секрет. От шерстяного шарфа у него чешется шея. А сахарную вату он выкинул.
В усталых глазах под закрытыми веками дробятся на радужные призмы зеркала – раз, два, много, очень много…
Впервые я встретил Валерку месяц назад возле скалистого обрыва на Замковой Горе. Мальчик одиноко стоял за мольбертом и водил кисточкой по холсту. Мне стало интересно. Я затормозил машину невдалеке и осторожно подошел к маленькому художнику.
Когда-то здесь возвышался старинный замок, от которого осталось лишь название места над рекой. Древница шумела где-то внизу, под нагромождением выступающих камней. На противоположном берегу начинался густой лес. Возле самой реки старые березы опускали длинные ветви в белую прибрежную пену.
Эти березы росли и старели вместе со мной.
Почему-то, когда я оказываюсь на Замковой Горе, мне все время вспоминается картина Левитана «Над вечным покоем». Хотя ничего грустного на Горе нет. Может быть, такие мысли навевают огромные облака, которые часто можно увидеть над местом, где стоял замок? И бескрайнее небо, уходящее далеко-далеко, за зеленые густые кроны деревьев.
С детства я помню, как вместе с отцом мы приходили сюда и любовались открывающимися видами, слушали крики неугомонных ласточек.
А потом все закончилось. Я вырос. По Замковой Горе пролегла автострада.
И романтика этого места куда-то ушла. Остались лишь шум машин и маленький клочок нетронутой природы.
Мальчишка никак не отреагировал на мое приближение. Он меня не слышал и не видел. Он был весь там ― в картине. В своем воображении. Нижняя губа была прикушена, рука с кисточкой совершала отрывистые лихорадочные движения. Я подходил к юному художнику в полной уверенности, что он рисует пейзаж, открывающийся перед ним. Но когда я бросил взгляд на картину, удивился: ничего общего. Зачем приходить в такое место, чтобы вместо прекрасной натуры малевать какие-то свои фантазии? С тем же успехом он мог бы это делать и сидя дома: на холсте были наляпаны разноцветные беспорядочные мазки акварели, бог знает, что означавшие. «Детская мазня», ― подумал я.
Я уже было повернулся, чтобы уйти, но вдруг ― увидел.
