Еся летела по полю, по дорожке в поваленной траве, увидела, что Звездочка пасется в одиночестве, а поле дальше колышется разнотравьем до самого горизонта. Спешилась, пошла, отпустив Белого. В конце проложенной лихо просеки увидела торчавшие из травы сапоги Ванькины. Вытянула шею.
Ванька лежал в траве и рисовал.
В старом пне, в гнезде маленьком, не по росту, сидел кукушонок, растопырив крылья.
Иван оглянулся, прищурился на солнце, тихо рассмеялся:
– Всех повытолкал, злыдень. Шелуха яичная, видишь, внизу?
Еся кивнула. Иван на четвереньках выбрался из зарослей.
– Надо наперерез, обоз вперед ушел, – сказал он, взлетел в седло, забрасывая сумку с рисунками за плечо. Пустил Звездочку в галоп.
Двигались день за днем, все время на север. Ночевали в поселениях, останавливались в давно выбранных отцом дворах. Под вечер засылали вперед гонцов, и обоз уже ждали. Не тратя времени на поиски ночлега и еды, люди разбредались по домам. Еся видела отца только глубокой ночью. Слышала сквозь сон его усталый голос в кухне, шаги. Вспоминалась дорога. Как вчера пришлось ночевать в лесу и ухал филин, потому что весь день поливал дождь и несколько раз вытаскивали телеги из глубоких колдобин. Темнело быстро. Наскоро поели солонины, сухарей, легли спать прямо в повозках и телегах, укрывшись пологами шатров. Миновали Красное только к обеду.
Дорога становилась все хуже. Через три недели пошли тощие и кривые перелески. Болота. Деревца, голые и безлистные, торчали тут и там.
Дед с бабушкой жили возле широкой реки. В низинах стояли топи непроходимые.
– Здесь без проводника не пройти, Еся, от бабки и деда ни на шаг, – говорил отец.
Он ехал рядом, покачивался в седле. Полушубок распахнут. Утром туманище, холод, днем солнце выкатится, и становится тепло.
Деревня большая, на сто дворов. Сплошь охотники, рыбаки. У пристани толклось множество лодок, проплыл плот с лесом. Обоз простоял два дня, дольше обычного. Тимофей Ильич попрощался с Есей вечером.
– Завтра на рассвете снимемся, ты спи, не провожай. Вернусь с первым снегом, отдохнем немного и, как санный путь наладится, поедем домой…
Утром обоз ушел. А бабушка с няней не нашли внучку, лишь записку:
«Поехала с отцом в Ледяную страну».
Поднялся переполох в доме, гонца отправили вслед за обозом.
– Ну девка, – качала головой нянюшка, глядя на дождливую морось за окном, на ползущие тучи над лесом, на дорогу, на удаляющегося всадника, сгорбившегося под порывами ветра, – без Ваньки тут не обошлось. Ну да с отцом едет, не одна по лесу, чай, бежит…
Уже к обеду гонец догнал обоз, Есю нашли спящей в дедовом огромном тулупе, в телеге с овсом для лошадей. Она упрямо молчала, когда отец выговаривал ей за побег от деда с бабкой. Молчала, когда он кричал, что «Север – не место для девчоночьих прогулок», и расплакалась, когда он выкрикнул ей в сердцах бабушкины слова «Привези внучку, до следующего лета не дожить мне». Прошептала:
– Ты меня на обратном пути у бабули оставь!
Отправлять назад ее отец не стал, но и не разговаривал с Есей три дня. Потом отмяк и прислал ей зайца. Заяц был совсем молодой, сиганул на дорогу, запетлял под копытами и замер, распластался по земле. Новый попутчик прядал ушами, шевелил смешно носом и так и не спрыгнул с повозки, когда его отпустила Еся. То ли движение завораживало косого, то ли задело его крепко копытами, но он все припадал лапами к дощатому полу и жевал репку. Так и ехали.
На стоянках Еся бежала помогать по кухне. Тетка Марья издалека ей кричала:
– Захвати, Евсеюшка, в том коробе масло. И хлеба четыре каравая, а то и пять прихвати. Холодно, ишь как, на морозе-то и все десять проглотишь, не заметишь!
Потом она говорила:
– Иди уж, пока не стемнело. Скучно тебе тут у кухни, погрейся только хорошенько, чтобы не озябнуть.
– Не озябну, – отвечала Еся, а сама уже отломила горбушку от каравая, разделила пополам, посолила, откусила от одного куска и пошла побежала в сторону Вани.
Тот собирался рисовать. Мешок с кистями, с листами толстой бумаги в кожаном чехле.
Еся отдала ему кусок хлеба с солью, свой сунула Звездочке, ткнувшейся мордой ей в ладонь. Еся была в полушубке, в теплых охотничьих штанах, в сапогах кожаных, платок тонкий шерстяной в мелких цветках повязан слабо, и волосы русые прямые рассыпались прядями. Серые глаза смеялись.
– Кого же ты сегодня будешь рисовать? Вечер ведь уже. Темнотища!
– Леммингов. Смотри, как нор много!
Маленький зверек вынырнул будто из ниоткуда и опять скрылся в пожухлой траве.
Дождь заморосил и перестал. Серая равнина тянулась, сколько хватало взгляда.
– Местные говорят, лето нынче холодное, ледяные дожди частые. Травы пожелтели, едва поднялись, – говорил Иван, – зверю кормов мало. А на острове, должно быть, и того меньше. Но самое плохое, что остров в этом году так и не появился. Льдами укрыт.
Они шли по степи, сзади виднелся обоз дымами, впереди – лишь сумрачный горизонт. Там, где-то уже недалеко, ворочается Ледяное море. Еся смотрит в ту сторону.
– Возле норы встать, подождать, он и высунется, – говорил тем временем Иван, прижимая палец к губам и говоря все тише.
