Он лежал на полу ничком, вытянув руки по швам, отвернувшись от Вени к стене. Веня сидел на плавучем табурете. Табурет плыл в воздухе по кругу, потому что хозяин забыл про него.
«Телепат чертов. То ли есть эта страна, то ли придумал, сказки мне рассказывает… но Ваньки и правда нет нигде. «"Мне не ведомо", точно их видит и точно – прошлое, никогда он так не говорил. Как так-то?!» – думал Веня.
Он покраснел, сознавая собственную тупость, но настырно спросил:
– Где они идут?
– Среди льдин. Льды пошли с севера. Они не успели до берега добраться, байдару их раздавило. Осталась ледянка. …там мороза градусов двадцать. Море или во льду, или покрывается тонким слоем льда, сало называется. Август ведь, какое сало! Лето у них, говорят, выдалось аномальное. А на острове этом и обычным летом почти ноль! Старик ведь говорил им, а они пошли! Три собаки уже умерли…
Горя уткнулся носом в пол. Веня увидел кровь. Слетел со своей табуретки и перевернул Горю на спину, поднял ему голову. Из носа текла кровь.
– Опять, – пробормотал Горя, поднимаясь.
Пошатываясь, он дошел до стены, хлопнул по ней, открылся шкаф. Горя сполз на пол, уткнулся в колени. Веня выдернул из шкафа пакет с салфетками.
– Ты это… оставь их, пусть идут… – приговаривал он. – Скажи, что делать-то?!
– Не суетись… Потеряю его из виду. Слышать перестану. Не ори… я кит.
– Какой кит, Горя, ты ведь плавать не умеешь, – прошептал Веня.
– Хах… я кит… Под ними иду. Заблудился я немного. Полыньи давно нет. Льды толстые, как горы, Веня, никогда в жизни таких не видел…
Иван обернулся на Тимофея Ильича. Его не было видно в ворохе наброшенных шкур. Неделя пути унесла жизнь веселого Кэ, Ваня так и не научился толком выговаривать его имя. Кэ отдал ему свой платок, чтобы Иван закрыл лицо, когда поднялась метель, а потом ушел охотиться и не вернулся.
– Провалился в одну из расщелин? И расщелина захлопнулась? Льды постоянно двигаются, – предположил тогда Тимофей Ильич и посмотрел на Кунлелю.
Лицо старика было непроницаемо. Поиски окончились ничем, сумерки становились все плотнее, и искать перестали.
Спать легли в лодку, укрыв ее пологом из сшитых оленьих шкур. Полог придавили, просунув весла в ушки из кожи на нем, закрепив их вдоль лодки. Уложились ногами к центру, в центре, в самом тепле, разместили Тимофея Ильича, который метался в бреду, сипло кашлял и шепотом просил бросить его. Но после питья, которое Кунлелю варил на костерке из каких-то корешков и жира, затих. Пахло все это варево плохо. Однако старик будто знал, что делал. Такое было его лицо. Словно камень.
Иван долго не мог уснуть, боялся пошевелиться, чтобы не будить тех, кто рядом. Мэ, приземистый, низколобый и сильный («Как носорог», – подумал почему-то Ваня), весь день тащил лодку-ледянку, на привалах молча строгал и жевал мороженую рыбу. И сейчас уснул, кажется, сразу, стукнув в плечо возившегося, пытавшегося угнездиться потеплее Ивана. Что-то буркнул. И Иван притих. Надо уснуть, как-то надо уснуть. В глазах лишь мелькал снег, торосы, опять снег, осунувшееся лицо Тимофея Ильича, когда его, уже несколько раз упавшего, стали заставлять лечь в лодку с припасами. Он лихорадочно говорил:
– Ничего, Ваня, ничего, и так бывает, и по-другому, нам вот так выпало. Зато, когда вернемся, будем рассказывать, какая это удивительная страна. Ледяная. А они живут тут, живут и смеются.
Люди, как привидения, в клубах пара и снега по очереди с собаками тянули ледянку. День назад, когда на привале стали решать, чтобы вернуться, Кунлелю, весь в куржаке, с перекошенным от злости лицом, похожий на древнего злобного духа, махнул рукой сначала в сторону берега, потом на туманный стылый горизонт. Узкие глаза его гневно сверкнули, старик рявкнул:
– Нельзя. Туда далеко. Туда близко. Там смерть. Там еда… вчера летом оставлять. Туда надо.
Голос его звучал глухо. Плотный туман и постоянная то ли морось, то ли снежная мелочь трусилась из туч. Воздух обжигал, Ваня плотнее замотал лицо платком.
Ползли еле-еле. Менялись. Строгали оленину, жевали с застывшими сухарями, опять шли.
– Вода-а! – крикнул кто-то впереди.
В широкой трещине с водой показалась гладкая темная спина кита. Исчезла. Опять мелькнула, фонтан взметнулся высоко. И кит ушел…
Еще через день показались скалы. По разводьям следом за ними все время шел кит. Кунлелю задумчиво провожал его взглядом. Смотрел на Ивана, бредущего в упряжке вслед за Мэ. Качал головой. На очередном привале Ваня упал на снег, ухватил пригоршню, жадно принялся есть. Он просто смотрел на серое море, на ледяную шубу на воде, на фонтан, выпущенный китом. Старик, щурясь слезящимися глазами, сказал:
– Друг.
Их глаза встретились.
Ваня ничего не понял. Закрыл глаза.
Друг… Он давно не слышал Горю. С того дня, как увидел лемминга в короне. Король леммингов, ник Горин… И Тимофей Ильич… Как он похож на Петрушу по истории открытия космоса. Даже шрам на скуле такой же, слева, косой, неприметный. Уже, казалось, и не было их никогда, увидеть бы. Какой сейчас день, год?
К острову подошли на шестой день. Тимофей Ильич шептал:
