Встреча Катрин де Монморанси и Гуго де Пейна произошла, словно мистическая устремленность друг к другу двух живописных, но застывших на холсте портретов, существующих в одном измерении и не в силах вырваться за созданные творцом рамки. Когда Милан Гораджич ввел за руку в покои мессира его бывшую невесту и произнес слова (голос его при этом глухо отдавался под древними сводами Храма): — Вы узнаете эту женщину? — то де Пейн, всмотревшись в побледневшее лицо Катрин, и сам почувствовал, как кровь отливает от его лица, а сердце на несколько мгновений прекращает свое биение. Он молчал, не в силах выговорить ни слова. Молчала и Катрин, пораженная изменившимся обликом того юноши, которого она знала много лет назад. Сейчас перед ней стоял человек, на чьем челе отразились многие выпавшие испытания, с прохладными серыми глазами и горькой складкой в уголке губ; весь его мужественный, благородный облик зрелого мужа, прошедшего войны и сотни трудных дорог, так отличался от милого, доброго и влюбленного оруженосца графа Шампанского, трогательного своей невинной чистотой, доверчивостью и открытостью всему миру. Нет, это был другой рыцарь, иной человек, незнакомый ей, непонятный и бесконечно далекий, хотя он и стоял в нескольких шагах от нее. Гуго де Пейн также чувствовал всю глубину разделяющей их пропасти: в мыслях его Катрин де Монморанси была мертва, мертва давно и, воскреснув вновь, она все еще не обрела для него реальное жизненное воплощение.
— Я оставляю вас наедине, — проговорил князь Гораджич и вышел из комнаты. Гуго вздрогнул, когда дверь за ним закрылась.
— Неужели… это вы? — произнес наконец он, качнувшись вперед. Коснувшись ладонью лба, точно собираясь с мыслями, он продолжил: — Что же… произошло?
Он увидел, что на глаза Катрин наворачиваются слезы, губы ее задрожали и она сделала несколько порывистых шагов навстречу ему. Больше он не стал ни о чем спрашивать. Сильные руки рыцаря обняли Катрин, и она разрыдалась на его плече, вспоминая пережитые ею страдания…
Лишь через несколько часов, Гуго и Катрин, насытившись общими воспоминаниями и разговорами, вышли из его покоев и спустились в общую залу, где уже собрались все рыцари-тамплиеры, обсуждая происшедшее и гудя, как встревоженный улей. Счастливое возвращение Катрин де Монморанси больше всего радовало Бизоля, знавшего ее с детства. Бросившись к ней, он, не спрашивая на то согласия, крепко сжал ее в объятиях, да так, что графиня вскрикнула от боли.
— Не раздави ее, медведь ты этакий! — предостерег де Пейн, радуясь вместе со всеми. Тотчас же Андре де Монбар пригласил всех за праздничный ужин, устроенный в честь появления в Тампле графини де Монморанси и ее возвращение в лоно европейских обычаев и Святой католической Церкви. В общем торжестве не принимал участие лишь Виченцо Тропези, не желавший покинуть Сандру, которая еще не оправилась после падения с лошади возле лепрозория, и лежала в дальних покоях Тампля. На шумный ужин пришли и, по-прежнему жившие здесь, трувер графа Шампанского Кретьен де Труа, бывший когда-то учителем и наставником юной Катрин, а также, отпустивший еще более длинную белую бороду, маг и алхимик Симон Руши, который редко высовывал свой острый нос за стены Тампля, опасаясь загадочных тафуров, имевших к нему свои счеты. В ходе застолья мало кто задумывался о дальнейшей судьбе счастливо воскресшей невесты Гуго де Пейна, за исключением, пожалуй, лишь его самого и Милана Гораджича, чей встревоженный взгляд неотступно следил за графиней. Все рыцари-тамплиеры, друзья мессира, полагали как само собой разумеющееся, что Катрин вернуло их предводителю Провидение, поставив точку в судьбе двух влюбленных. Но если бы они были в силах заглянуть в души Гуго де Пейна и графини де Монморанси, они бы поняли, что глубоко ошибаются. Там царило одно чувство — смятение. Главное объяснение между мессиром и Катрин ждало их впереди…
