— Садитесь и вы, друзья! — произнес де Пейн, делая приглашающий жест рукой. Сегодня мы прощаемся с теми, кто был нам так дорог, близок и любим… взгляд его встретился с измученными глазами Сандры. Нет слов, чтобы передать нашу печаль и скорбь. Смерть безжалостна к лучшим из лучших. Прощайте Андре де Монбар, Хуан де Сетина, Виченцо Тропези; прощайте верные Дижон и Аршамбо… Ворота в рай открылись для вас и вы предстали перед Престолом Господа нашего!
Сидящие за столом склонили головы. Печальная тризна по павшим проходила в Тампле, над которым были приспущены знамена Ордена и флажки рыцарей. Многое уже было сказано, но мысли все равно возвращались к тому трагическому дню, который вырвал из жизни героев. Слезы уже были выплаканы, но боль сердца не отступала, как не покинет она никогда тех, кому к несчастью суждено пережить смерть своих любимых и близких. Разговор за столом то затухал, то разгорался с новой силой, то обрывался на неосторожном, ранящем душу слове…
— Нет, не верю! — воскликнул вдруг Бизоль а ударил кулаком по столу с такой силой, что доски прогнулись, а кубки подпрыгнули вверх. После наступившей тревожной паузы, когда все посмотрели на великана, Гуго де Пейн промолвил:
— Его вины в том нет.
И все поняли, о ком он говорит. А мессир продолжил:
— Злой рок направил стрелу в том направлении. Вы же верите в это, Сандра? — и он посмотрел на девушку, которая за несколько дней изменилась так, словно прожила десять лет.
— Да! — тихо ответила она. — И я не виню его. — Потом она добавила: — Виченцо был… такой красивый и… добрый. Он так радовался нашим малышкам! — губы ее дрогнули, но она справилась с волнением, хотя грудь ее тяжело дышала. — И он… уважал Людвига, — впервые имя Зегенгейма было произнесено за столом вслух. — Он был для него, как старший брат.
— Но почему, почему он уехал?! — взорвался Бизоль и вновь грохнул кулаком по столу. Он посмотрел на графа Норфолка: — Почему вы не остановили его?
— Это было невозможно, — негромко произнес Грей. — Нельзя передать, что творилось в его душе.
— И что творится сейчас… — добавил де Пейн.
— Когда он увидел, что произошло, — продолжил Норфолк, мы с Иштваном еле смогли остановить его, чтобы он не наложил на себя руки; не совершил этот страшный смертный грех, которому нет прощения. Зегенгейм был бледен, как полотно. А Виченцо… уже ничем нельзя было помочь. Он умер на руках у Людвига. Потом… Вокруг творилась такая суматоха, все рушилось… Вас не было, лишь к вечеру вы выбрались из под обломков, никто не знал, что с Бизолем и Монбаром… Ужасно! — и граф закрыл лицо руками. Минуту спустя он продолжил: — Людвиг собрался в одночасье. Взял снаряжение, сел на коня. Отогнал от себя Иштвана, но тот все же увязался за ним следом. И я не мог, не мог остановить его! Все мои слова падали в пустоту, он не слышал меня.
— Его надо найти, чтобы вернуть обратно! — выкрикнул Бизоль и вновь занес руку со сжатым кулаком.
— Друг мой, ты сломаешь стол, — мягко обратился к нему де Пейн. — Мы все понимаем, какие невыносимые муки он сейчас терпит. И все ждем его. Но… слово за вами, Сандра.
Девушка посмотрела на тамплиеров, оруженосцев, которые с напряжением ждали ее ответа.
— Да, — тихо произнесла она. — Ведь все мы — одна семья. И когда случайно брат убивает брата, он заслуживает не наказания, а прощения. Как велит нам поступать всемилостивый Бог.
— Завтра же мы отправимся на его поиски, — сказал Бизоль. А граф Норфолк вдруг достал из сумки свернутый холст и протянул Сандре.
— Это портрет Людвига, который я рисовал в тот роковой день, — пояснил он. — Виченцо хотел, чтобы я подарил его ему. Теперь он ваш.
Сандра протянула руку и положила холст рядом с собой.
— Спасибо, Грей, — сказала она. — Надо жить… Надо жить, хотя бы, ради его дочек.
С волнением глядел на нее сидящий рядом Раймонд, и лицо его пылало. Его давнишняя любовь к Сандре, гибель Виченцо, смерть его друга Дижона, — все это переполняло юную душу; а вскоре должно было последовать и еще одно событие, которого ждет недождется каждый оруженосец, и о котором возвестил сейчас за столом Гуго де Пейн.
— Бизоль, — сказал он. — Сандра права: жизнь продолжается. Помнишь, мы хотели, чтобы наши оруженосцы были бы посвящены в рыцари одновременно? Они должны были пройти серьезные испытания, и пять лет жизни в Палестине показали, что они совершили немало достойных поступков и не опозорят рыцарской чести. К сожалению, Дижон мертв, и я скорблю о его смерти вместе с тобой… Будь же, Бизоль, одним из тех, кто возвестит миру о рождении нового рыцаря — Раймонда Плантара!
При этих словах юноша приподнялся с места, неловко опрокинув кубок, но это было простительно в его состоянии: глаза его пылали счастьем.
— Ну, разумеется! — согласился Бизоль. — Готовься, Раймонд. На днях мы совершим этот торжественный обряд. Вот только закончим одно дельце, которое поручил мне Зегенгейм… пока он не вернулся обратно, — и он посмотрел на Норфолка, понимающе кивнувшего головой: они уже договорились о том, куда отправятся сегодняшней ночью.
