Трижды поклонившись, как того требовал церемониал, Гуго де Пейн приветствовал василевса на греческом языке, приложив ладони к сердцу. Сколько людей, представавших перед императором, испытывали робость, страх, тревогу или восторг, радость, ликование, но никогда еще Алексей Комнин не видел столь хладнокровный, гордый и чуть горький взгляд, словно отсвечивающий серостью стали. И это понравилось императору. Неожиданно механические позолоченные львы издали громкий рев, забив хвостами по мраморному полу. Стоявший в сторонке протоспафарий поспешил к скрытому рычагу за троном, и львы замерли с разверстыми пастями. Но теперь бронзовые птицы начали выводить переливчатые мелодии, поворачивая головы и хлопая крыльями. Гуго де Пейн с любопытством посмотрел на чудесное дерево.
— Мне рассказывали о вас… наши общие знакомые, — произнес император. — О том, как вы спасли нашего царственного брата Людовика. Подобные происшествия, к сожалению, имеют притягательную силу.
— И они стары, как сам мир, — скромно уточнил де Пейн.
— Нет, старее. Первое покушение готовил сам сатана против небесного Отца нашего.
— А первого результата добился зачатый им Каин.
— Что привлекло вас в Константинополь? — перевел опасный разговор Алексей Комнин. — Или… кто?
Гуго де Пейн, взглянув на императора, догадался, что он знает многое, достаточно много, возможно — все, даже о его последней ночной встрече с Анной, и ничто не может помешать ему отдать приказ о казни зарвавшегося рыцаря в раскаленном медном быке по древнему византийскому обычаю. А Алексей Комнин, с любопытством наблюдавший за Гуго де Пейном, понял, что и тот уже догадался об осведомленности императора, хотя и делает вид, что ничего не знает. «Ну что же, — с усмешкой подумал василевс, — сыграем в игру: я ведаю, что ты ведаешь, что я ничего не ведаю…»
— Меня привели сюда любовь и долг, — осторожно произнес Гуго де Пейн.
— Оставим любовь, поскольку я не хочу вмешиваться в ваши личные дела, — император хитро прищурился, всматриваясь в невозмутимое лицо рыцаря. — Если только они — представим на минутку эту невероятную возможность — не касаются в какой-то степени василевса…
— Уверяю вас… — склонил голову де Пейн.
— Или?..
— В Византии сосредоточены многие ценности, способные вызвать поклонение и обожание. Все они достойны любви.
— Любовь к женщине стоит всех мировых сокровищ.
— И даже собственной жизни, — согласился Гуго де Пейн.
Прислушивавшийся к этому непонятному для него разговору протоспафарий, продолжавший возиться с вышедшим из строя рычагом, чересчур сильно нажал на него, и очумевшие львы вновь издали хриплый, несколько жалостный рык. Но зато смолкли соловьи, колибри и попугаи.
— Издержки механики, — заметил император. — Когда-нибудь эти дохлые кошки разорвут меня на части.
— Я все исправил! — быстро проговорил протоспафарий; за долгие годы он изучил нрав василевса: почти никогда тот не выходил из себя, а если гневался, то оставался при этом абсолютно спокоен; и наоборот — радушие и миролюбие скрывал за нарочитой сердитостью. Сейчас же император выглядел непроницаем, как опытный увлеченный игрок в кости. И этот пришлый рыцарь также вел какую-то свою непонятную партию, и что ему прикажете написать в ежевечернем отчете патриарху Косьме? Бред о пламенной любви к византийским сокровищам?
— Вернемся ко второй причине вашего прибытия сюда, — произнес император и поднялся с трона. Он спустился по мраморным ступеням к рыцарю, чья невозмутимость и такт начинали ему все больше нравиться. — Пройдемте в оранжерею. Истина устанавливается в беседе, а беседе способствует движение, как пояснял Платон. Кроме того, я покажу вам свои орхидеи.
Двинувшийся было вслед за ними протоспафарий замер на месте под недобрым взглядом Алексея Комнина.
— Чтобы к нашему возвращению это невыносимое хрюканье прекратилось, — бросил ему император, кивнув на позолоченных львов.
Аудиенция продолжилась в цветущем саду под стеклянным, мозаичным куполом, где уже пели настоящие, живые птицы, а возле бьющих через каждые десять метров фонтанов прогуливались гордые красавцы-павлины.
— …Итак, — произнес император, выслушав Гуго де Пейна, — вы просите моей помощи в укреплении католической веры в Палестине. Не странно ли обращаться с подобной просьбой ко мне, высшему хранителю греко-православной веры, памятуя об окончательном разрыве с Римом еще моего предшественника Константина Мономаха?
— Но у истинных христиан враг один, и сейчас следует забыть все нанесенные друг другу обиды, — промолвил Гуго де Пейн. — Укрепив Иерусалим, вы укрепляете и собственные границы. Моя миссия в Святом Городе не принесет Византии вреда ни при каких обстоятельствах. Кроме того, я прошу только об одном: чтобы паломники на опасном пути от Константинополя до Эдессы не чувствовали себя покинутыми. Достаточно легкого отряда ваших трапезитов, который доведет их до тех мест, где их встречу я.
— Вы уполномочены говорить от лица папы Пасхалия или кого-то еще?
— Я говорю от себя лично, — ответил де Пейн.
