Уже через две недели, в предпоследний день 1111 года, состоялось боевое крещение рыцарей в долине реки Иордан. Правда, не всех. Четверо из них оставались в Иерусалиме: Андре де Монбар занимался ремонтом и обустройством запущенного здания бывших конюшен царя Соломона, контролируя и подгоняя поденщиков-арабов; маркиза де Сетина было попросту невозможно оттащить от Иерусалимских библиотек; Виченцо Тропези разрешили продлить его полный опасностями медовый месяц; а граф Норфолк, о котором король Бодуэн узнал, что он сведущ в рисовании, трудился над портретом монарха, чьей просьбе Гуго де Пейн был не в силах отказать. Пятеро же рыцарей, со своими верными оруженосцами и с десятком копейщиков Бизоля де Сент-Омера, выехали ранним утром из Иерусалима по направлению к Мертвому морю. На первом этапе пребывания в Палестине задача, поставленная Гуго де Пейном, была предельно проста и конкретна: изучить ближайшие окрестности Святого Города, примыкающие к нему территории, состояние дорог, их проходимость в дождливое время, другие пути и тропы, настроение местных жителей, и ту степень поддержки, которую они способны оказать, а также выбрать наиболее благоприятнее места для организации форпостов, могущих служить перевалочными базами и для них самих, и для паломников. Первое знакомство показало, что надежной и четкой структуры в защите города не существовало, или она была случайной и слабой — в зависимости от грозящей опасности, хотя в окружении Бодуэна I имелись опытные и искушенные военачальники, прошедшие и огонь, и воду; виною же всему была наступившая после эйфории победы некая расхоложенность и успокоенность. Никто из них даже не соизволил проехаться вместе с Гуго де Пейном до Мертвого моря, несмотря на донесения о вспыхивающих там очагах напряженности и появлении небольших конных отрядов сельджуков, возглавляемых воинственным князем Санджаром, сыном верховного правителя Мухаммеда.
Итак, Бодуэн I позировал в одежде мавританского султана с огромным догом, лежащим у его ног, Андре де Монбар возводил в бывших конюшнях рыцарские покои, Фуше Шартрский переписывал ассиз «О подметании улиц…» в свои тетради, а грек Христофулос страдал одной головной болью: как уследить за непоседливым, часто ускользающим из-под наблюдения Гуго де Пейном? Христофулос со своими людьми поселился в снятом ими доме; напротив входа в соломоновы конюшни. Массивные ворота в них были видны, как на ладони, и кто-нибудь из его агентов постоянно дежурил возле окна, беря на заметку всех, кто входил или выходил из здания. Когда ранним утром ему доложили об отбытии рыцарей, Христофулос, привыкший к быстрым действиям, тотчас же собрался и отправился вслед за ними, захватив одного из своих людей, и держась от всадников в пределах видимости, позевывая и проклиная начавшийся дождь. Его помощник ворчливо заметил:
— Долго мы будем за ним следить? Иногда мне кажется, что у нашего начальника не голова, а кочан капусты. Что мы хоть должны выяснить? Где у него ахиллесова пята?
— Именно, — ответил коренастый грек. — И если для этого потребуется полезть в канализационную трубу, то ты отправишься туда первым. Даже не снимая штанов.
Между тем рыцари, делая короткие остановки в древнебиблейских городках и селениях, приближались к Иерихону и, миновав его, выехали к разлившемуся после сезона дождей Иордану.
— Ну, и как мы будем переправляться? — озабоченно спросил Бизоль, стряхивая с сапог воду.
— Учтите, я не умею плавать, — заметил Роже де Мондидье.
— Надо спуститься к устью, — предложил де Пейн. — Где-то там должны быть рыбачьи лодки. Мы не дадим вам утонуть.
Отряд Гуго де Пейна, оставляя за собой белые пыльные облака, помчался вниз по течению, а за ними поторопились Христофулос и его помощник, который впервые начал задумываться о достоинствах и недостатках канализации. Побережье Мертвого моря, куда впадал Иордан, походило на застывшие и спрессованные тысячелетиями людские слезы и горе, если бы они могли обрести материальное воплощение. Страдающая от жажды и соли желтая земля, придавленная тяжелыми, наваленными друг на друга камнями, безжизненный воздух, в котором, казалось, ни разу не пролетала ни одна птица, грязевые, засасывающие отмели, омертвелая тишина, — все это оставляло тягостное и гнетущее впечатление, словно перед рыцарями неожиданно открылся совершенно иной, неведомый, лунный мир.
— За этим страшным морем, на границе Палестинского королевства, находятся крепости Керак и Монреаль, — произнес Людвиг фон Зегенгейм, всматриваясь в водную гладь. — Как-то раз мы загнали сюда отряд сельджуков и пустили их на самое дно.
— Это случилось после освобождения Иерусалима, — напомнил Роже де Мондидье. — Я не удивлюсь, если их несчастные души поднимутся сейчас на поверхность, выберутся на берег и ринутся в свой последний бой.
— Драться с потусторонними силами? Нет ничего прелестнее, — промолвил Милан Гораджич. Его бравый вид и решительный взгляд не оставляли сомнений том, что он готов сразиться с самим дьяволом.
