- Прямо скажу, не подходящее сравнение для сына Георгия Саакадзе.
- Едва спасся от блудницы...
- Э-эх! Святой топор! Что же, душистый персик оказался не по твоим зубам?
- Брат, не оскверняй слух мой! Или забыл про сан мой, рясу?
- Ряса при таком деле ни при чем. Вот влюбленный Леван Мегрельский еще
длиннее одежду носит.
- Благодарю тебя, господи, ты защитил меня!.. Молю, пошли скорей утро.
Поспешу к моему настоятелю, покаюсь святому отцу Трифилию. Пусть наложит на меня
строгую епитимью, пусть суровым постом и денно-нощной молитвой заставит очистить
тело от прикосновения грешницы, пусть...
- Постой, постой! Ведь сам говорил - настоятель Трифилий, словно нежный
отец, о тебе заботится, так почему хочешь поставить изящного "черного князя" в
неловкое положение?
- О чем речь твоя, брат мой?..
Вдруг Бежан осекся, догадка, словно молния, сверкнула в голове. Он
вспомнил, как настоятель нередко ночью покидает монастырь, а наутро, благодушно
разглаживая бороду, говорит с ним, с Бежаном, о мудрости всевышнего,
ниспославшего человечеству истинную благодать: солнце, оживляющее творение,
созданное великой мудростью всеобъемлющего... Раз как-то настоятель в такое утро
заботливо спросил: не тяжело ли юному Бежану отрочество без утех... "Господь бог
наш в своем милосердии снисходителен к плотским грехам, ибо они созданы им же
для размножения всего живого... Устрашайся, сын мой, напрасной хулы и злоязычия,
ибо это от сатаны..." И когда он, Бежан, смутившись и краснея, робко сказал
настоятелю, что плоть не тревожит его, ибо все помыслы его о возвеличении
церкови, настоятель с сожалением посмотрел на него и, вздохнув, отошел.
- Автандил!.. Ты спишь, брат мой?
- Нет, жалею Циалу! Ты очень похож на нашего Паата. Как умеют любить
грузинки!.. Жизнь девушки кончилась...
- Грешник я, напрасно девушку хулил... Это от сатаны!
Автандил повернулся, обнял брата и поцеловал в глаза:
- Смотри, дорогой Бежан, небо серебряный панцирь надело, скоро война...
- Автандил, да благословит тебя святой Георгий, ты предостерег меня от
неловкого поступка, способного омрачить лучшего из лучших настоятелей, отца
Трифилия...
Русудан задумчиво отодвинула легкий занавес; на небе сверкал серебряный
панцирь, повеяло полуночной свежестью. Из темно-синей дали чуть слышно
доносилась песня. Русудан невольно улыбнулась, услышав голос одного из
рассудительных сыновей Ростома: "Они из вежливости даже на войну не идут, хотя
время юности уже давно прошло... Собственный дом решили защищать. А к чему дом,
когда царство шатается? Ростом обещает драться с тройной яростью - за себя и за
сыновей... Боится все навязать семье свою судьбу, жалеет Миранду... Слава тебе,
пресвятая дева, что меня так не жалеет мой Георгий... Сколько открытой правды в
разговоре со мной, сколько веры в мои силы. Но чем, чем сильна я, мой Георгий?
Может, любовью к тебе? Так любовь не напрасная! Разве не ты научил меня гордой,
всеобъемлющей печали о родине? Разве не с тобою я познала настоящую радость
бытия и горечь жертвы? Разве отдам я все это за пышную жизнь княжеских замков?
Нет! Даже за трон царей не отдам!..
Хорошо придумала умная Хорешани пир на всю ночь у себя устроить; пусть
лазутчики царя предполагают, что веселимся мы перед поездкой в Носте... успех
каждого дела в тайне... В подобных случаях князь Баака говорил: "Чтоб черт так
веселился!" К нечистому могу присоединить шаха Аббаса, хищного любителя чужих
царств... Мой Автандил вчера сам все оружие свое проверил... А вот Бежан...
Думаю, Георгий делает вид, что смирился с его монашеством. А я? Нет, даже
притвориться смирившейся не могу. Лучше бы мне прикладывать травы на тяжелые
раны Бежана. Положила бы голову на свои колени и бесконечно долго смотрела бы на
лицо воина... Георгий, утешая, заверяет, что много царей склоняются перед умным,
сильным католикосом... Уверен - католикосом станет Бежан... Вот настоятель
Трифилий тоже немало к делам царства сильную руку простирал. И сейчас сумел меня
заставить... открыто скажу, кроме Георгия, один он смог склонить меня на
послание к Зурабу Эристави..."
Порывисто задернув занавес, Русудан решительно обмакнула отточенное перо
в красную киноварь.
"Князь Зураб Эристави Арагвский! К тебе такое слово: незамедлительно
нужен созыв высшего княжеского Совета в Тбилиси, ибо ханжал неожиданно повернул
свое острие не только на сакли, но и на замки, особенно твои, в чем ты
убедишься, если того пожелаешь и для этого прибудешь в Тбилиси не далее как в
четверг утром. Посоветуй единомышленникам последовать за твоим конем. Не
приглашаю тебя в свой дом, ибо все украшения, ковры и дорогая посуда уже
отправлены в Носте. Не пишу слова привета царевне, ибо до меня дошло, что
прекрасная Нестан-Дареджан все еще в Телави.
Гонец, прискакавший из Ксани, известил, что наша мать, княгиня Нато
Эристави, гостит у внучки, моей дочери, и изъявила желание в жаркие месяцы
посетить Носте.
Пребывающая в вечной заботе о благополучии Картли.
Русудан Саакадзе,
дочь доблестного Нугзара Эристави".
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
В замках князей переполох. Как! Ведь царь Теймураз подписал решение
