- О Мохаммет, о Аали! - испускает крик минбаши.
Передовые бьют в турецкие барабаны, развеваются бунчуки. Но это не турки,
над ними реет знамя цвета снега, а на знамени грозно вскинул меч архангел
Михаил. Передовой конник в бурке на всем скаку поворачивает коня вправо, и за
ним устремляется черно-ало-синяя лава.
Кизилбашская конница, сосредоточенная у стены "Седды Искендер", тоже
замечает появление нового врага. Замешательство в рядах кизилбашей мгновенно
сменяется неистовым ревом. Выхватив из ножен сабли и свирепо потрясая ими,
кизилбаши всей массой устремляются на конников архангела Михаила.
Скачут кизилбаши, а лава вдруг круто поворачивает влево, ощетинивается
копьями и колет ими пролетающих мимо кизилбашей, выбивая их из седел.
Обостренным до предела зрением Матарс сразу охватил внезапно возникшую
картину конного боя. В переплеске персидских сабель одноглазый ностевец с такой
нарастающей силой кинулся на сарбазов, что двое из них, как подбитые ястребы,
сорвались с выступа, а третий простился с правой рукой, так и не выпустившей
иранского клинка.
- Рус идет!.. Рус идет!..
В лязге стали стихийно взлетели крики: "Рус идет!" Кто первый опознал
единоверцев, самой судьбой приведенных к Жинвали? Никто не мог припомнить, но,
очевидно, это был сам Матарс. И уже Пануш, Нодар, дружинники, не прекращая
рубки, наперебой кричали: "Рус идет! Рус идет!"
Вслед за казаками появились цепи спешившихся стрельцов и открыли дружный
пищальный огонь. Поднялась суматоха. Сарбазы ринулись вниз. Дружинники слали им
вслед прощальный камень. Крик, смешанный говор, проклятия, смех. И в то время
как казаки сковали конный запас минбаши, стрельцы бегом, распустив по ветру
золотое знамя с черным черкесом, приближались к развалинам крепостцы.
Ошеломленные сарбазы, не достигшие верха стены, спешили по лестницам обратно
вниз, другие, отбиваясь, пятились по стене к лестницам. Панический возглас: "Рус
идет! Рус идет!", как раскаленный шар, перебрасывался от одного сарбаза к
другому. Скатившись к подножию крепостцы, сарбазы проворно откинули лестницы от
стен, не давая возможности картлийцам спуститься им на плечи. Пока Матарс, Пануш
и Нодар, переложивший шашку из кровоточащей правой руки в левую, а за ними
дружинники сбегали по внутренним каменным ступенькам, минбаши, понеся страшный
урон, отступил с сарбазами к "Седды Искендер".
Меркушка с горящими глазами, судорожно сжимая обновленную пищаль, и
Овчина-Телепень-Оболенский, отбросив кольчужную сетку, прикрывающую голову,
перепрыгивая через мертвых кизилбашей, конусообразные барабаны, ворохи хвороста,
изогнутые доспехи, взбегали вверх по отрогу.
Омар, раньше других добравшиися до Матарса, коротко рассказал ему о
хитроумии терского воеводы, о стрельцах и казаках, пришедших в черкесской
одежде, но с огненным русийским боем на помощь картлийскому воинству. Омар еще
говорил о чем-то, горячо и убежденно, и Матарс, так неожиданно вырвавшийся из
персидского капкана, переводил быстрый взгляд с громоздящихся развалин крепостцы
на приближающихся русских, огнем и мечом разорвавших кольцо мусульман.
Как брат после долгой разлуки обнимает брата, так сжимал в своих объятиях
Пануш запыхавшегося Меркушку. Он знал все, что знал Дато. Несколько поодаль
Овчина-Телепень-Оболенский, разорвав зубами ширинку, перевязывал Нодару
окровавленную руку. Стрельцы перемешались с дружинниками и наперебой засыпали
друг друга вопросами, не понимая и силясь понять смысл слов хотя бы по
красноречивым жестам, дополняющим эти слова. Омар, перебегая от группы к группе,
наспех переводил сказанное. Белокурый Офонка Ермаков, расплываясь в добродушной
улыбке, наседал на Роина Чорбадзе и, тыча себя в грудь пальцем, беспрестанно
повторял: "Москва! Москва!" Черноголовый Гамрекел Алавидзе, сняв с шеи амулет
против дурного глаза, прилаживал его к рукаву Богдашки Рыболова. Сотник Шалин,
изо всех сил ударяя Матарса по плечу, восторженно указывал на разбитую, но не
побежденную крепостцу и потрясал кулаком в сторону персов.
Оживленный разговор ширился. Показались казаки - лихие, в червоных
кунтушах, в кафтанах, разорванных вдоль и поперек, в богатых узорчатых и
парчовых кушаках, оттенявших нарочитую бедность остального наряда, в красных
сапогах, широченных шароварах и в высоких шапках из черных смушек с красными
тульями, с пистолетами, торчащими из-за кушаков. Приветственно потрясали они
длинными пиками и турецкими ятаганами, вызвав восхищение картлийцев,
разразившихся громоподобным "ваша-а! ваша-а-а!" и ударами щитов о щиты.
Омар не успевал переводить. Вавило Бурсак изумленно разглядывал овеянного
жаром битвы Матарса, свирепый вид которого усиливала черная повязка через глаз.
"И впрямь "барс"! - решил атаман, выслушав Омара. И, смотря в упор на Матарса,
выкрикнул:
- Ты, грузинец, чую, по-нашему басурман не любишь, да мы с тобой их
выкосим так, що они вовек не забудут.
- Не забудут, атаман, вовек, - согласились стоявшие позади Бурсака терцы
Петр Среда и Каланча Фрол, - потому что они, бисовы дети, пулей ныне зачеркнули
жизнь Белого Гераски. И мы поклялись взять кровь за кровь!
