И завет предков, и презрение к благам земным, отразившиеся в речи
пятисотенного и атамана, были понятны "барсам". И сейчас, когда туманом
неизвестности был окутан грядущий день, им захотелось обрядом своих предков
отметить новое братство. Пануш подозвав Нодара, и по знаку Матарса три клинка,
блеснув, вырвались из ножен. Омар объяснил военачальникам происходящее, и против
Матарса стал Овчина-Телепень-Оболенский, против Пануша - Вавило Бурсак, против
Нодара, по его желанию, - Меркушка. Сурово сделали клинками надрезы на своих
указательных пальцах Матарс, Пануш и Нодар, такие же надрезы они сделали на
указательных пальцах русских и смешали свою кровь с их кровью, потом скрестили
клинки, и каждый прикоснулся губами к клинку побратима. Выхватили клинки и
дружинники и скрестили их с саблями стрельцов и казаков. Отныне Терек становился
их общим отцом, а Арагви - матерью.
Прикрываясь туманом, картлийцы и русские гуськом выбирались из крепостцы
и развертывались веером: дружинники в середине, казаки по левое крыло, а
стрельцы по правое. Едва слышно отдавали команду сотники и есаулы, следуя
примеру картлийцев; казаки и стрельцы, притаиваясь за валунами, выступами или
распростершись на сырых плоских камнях, словно проваливались сквозь землю.
Матарс, подпрыгнув, ухватился руками за нависший выступ, подтянулся и
одним рывком очутился наверху. Прислушался. Ничто не нарушало покоя на дне
бездны, и лишь, казалось, звенела, как натянутая струна, сама тишина. Минбаши,
имея численный перевес, не сомневались в победе и, расставив стражу, ждали,
наверно, пока рассеется туман. Напасть сейчас на персидский стан было выгодно,
несомненно и Саакадзе решил бы так, - но впереди над единственной тропой,
ведущей к кизилбашам, тускло горел на обломке скалы костер, выдавая присутствие
вражеского часового.
Выслушав Матарса, вернее Омара, не отходившего от военачальников,
пятисотенный обернулся к атаману:
- Ну, чего же будем еще ждать? Начинай!
Вавило Бурсак усмехнулся, вытащил баклагу, проверил, не осталась ли в ней
хоть одна капля, подбросил и, дабы не нарушить тишину, не разрядил пистолет, а
ударил шашкой. Осколки посыпались на Меркушку. Значит, ему и надлежало убрать
сторожевого сарбаза.
Неосторожный звон мог вспугнуть сарбаза, так заметил Матарс. Но атаман
лишь отмахнулся:
- Он же хоть сайгак, но не дурень, - и по-пластунски отполз к казакам.
Меркушка через силу скрывал ликование. Нравился ему пятисотенный за
сочетание нежной души и несгибаемой воли, но надоело торчать при нем вестовым
сигнальщиком. И Меркушка, мысленно благодаря атамана за удачный удар, торопливо
налаживал аркан.
Пока Меркушка, стараясь не только не задеть камешка, ко и не дышать,
подбирался к сторожевому сарбазу, Нодар с огнестрельщиками, несколько левее,
подкрадывался к расселине, откуда начиналась тропа, доводящая до персидского
стана. Накинув на шлемы белые башлыки, картлийцы слились с туманом, уже
клубившимся по всему ущелью.
Меркушка, притаясь, двигался к обломку скалы, наконец он бесшумно обогнул
влажный выступ и по выдолбленным ступенькам стал, пригибаясь, красться к
стоящему, опершись на мушкет, сарбазу.
Взвился аркан. Зеленые молнии сверкнули в глазах сарбаза и увлекли его в
бездонную темноту.
Мгновенно облачившись в наряд сарбаза, надвинув на лоб его шлем, Меркушка
с сожалением укрыл под камнем свою пищаль и облокотился на мушкет.
Но вот показался казак, условно вскинул длинную пику. Меркушка нацелил
мушкет, прошептал:
- Гляди, чтоб не сосватала сабля кизилбашская.
- Так я ж не за тем, - усмехнулся Петр Среда, - я лишь плечо поразмять...
- и растворился в тумане.
Вскоре послышался клекот орла, потом - справа - свист. В стане поднялась
тревога, сарбазы бросились на свист, но где-то внизу послышался хохот. Сарбазы
заметались.
Как из стелющейся пелены выступил Пануш, условно взмахнул пестрым
значком, и тотчас за ним показались картлийские дружинники в кизилбашских
доспехах, снятых с убитых. Мелькнули персидские копья и сгинули в белой тьме.
Ругаясь по-персидски, Матарс рванулся на охрану минбаши. В тумане
залязгали булаты. И снова в ущелье послышались свист и хохот.
Минбаши бегом повел ленкоранцев, с ходу открывших сокрушительный огонь.
Дружинники падали как подкошенные. Продолжая начатое Петром Средой заманивание
врагов к ущелью, "барсы" условно взмахнули клинками, и дружинники,
отстреливаясь, стали отходить перебежками.
Первая линия сарбазов-мушкетоносцев, сделав выстрел, останавливалась,
перезаряжая мушкеты, вторая линия заступала на место первой, в свою очередь
делала выстрел, останавливалась, пропуская вперед третью линию. Завеса огня не
прекращалась, что придавало отступлению картлийцев естественный характер.
Грохот думбеков и пронзительные звуки труб подхватили яростное "алла!
алла!". Семь сотен сарбазов-копьеносцев устремились за мушкетоносцами,
прикалывая на ходу раненых картлийцев и готовясь вступить в рукопашный бой.
Неожиданно в самом тесное проходе, возле обломка скалы, какая-то огненная
туча пронеслась над шлемами мушкетоносцев и обрушилась на копьеносцев, отсекая
