в ностевский рожок, поднимут тревогу "Хевсуры, Георгий Саакадзе сзывает вас на
бой с поработителями! Скорей! Скорей! Проход в Хевсурети пробит!"
Матарс отдернул бурку и вновь взмахнул нагайкой. Перед ним встал
вчерашний день во всей своей необычайности и величии...
Возле Жинвальского моста теснились стрельцы и казаки, держа под уздцы
коней. Только что в братской могиле схоронили павших за святое дело. Напротив
русских выстроилась поредевшая картлийская дружина. И между войсками, в
середине, гордо реяли три простреленных знамени. Меркушка трижды облобызался с
побратимами. Вавило Бурсак, кинув наземь папаху, держал речь:
- Ну вот, казаки-атаманы, любо побились мы за гребнем, защитили
единоверцев, а теперь айда в Терки, а там, с благословения войскового атамана,
за зипунами, пощупаем Гилян, да и продолжим бой с басурманами. А только ж не все
из нас потешатся гульбой, подивятся божьему миру, многим припало в новоселье
скочевать в матушку сырую землю. Так що ж, помянем их, хлопцы! И стрельцов и
грузинцев помянем - тех, кого уложила спать калена стрела и пуля жаркая.
- Слава им! - ответили казаки.
- Честь! - подхватили стрельцы.
- Память! - заключили картлийцы.
- И то запомните, молодцы: пали наши други на гребне, а напали на них
ильбо лихие люди, ильбо косматые дьяволы. А мы-де лишь туров били...
Овчина-Телепень-Оболенский приложил шлем к юмшану, обвел картлийцев
голубыми глазами, и отразились в них несокрушимая сипа воли и твердость духа.
- Не раздавила нас сила кизилбашская, - убежденно проговорил он, - и
впредь не раздавит! Да здравствует народ иверский на Куре-реке, а стрельцы и
казаки - на буйном Тереке!
И трижды прокричали "ура!" стрельцы и казаки. И трижды прокричали "ваша!"
дружинники.
Скрывая волнение, теснившее их души, "барсы" поклонились уходящим русским
и выразили этим благодарность всей Картлийской земли. Не забыл Матарс, с каким
риском был связан приход с Терека казаков и стрельцов, и заверил Овчину-Телепня-
Оболенского и Вавилу Бурсака, что ни один из картлийцев отныне и словом не
обмолвится об их подвиге в Арагвском ущелье. Ни один русский клинок, ни один
шлем, ни одна пищаль не останутся там свидетелями их сражения. И лишь предание о
благородном порыве, быть может, отзовется в туманной дали грядущих столетий...
И Матарс не ошибся. Гром Жинвальского моста раздробился в тысячах ущелий,
над которыми, венчая вершины, возвышались крепости-монастыри. Там, в тихих
кельях с узкими оконцами, смотрящими в благоухающий сад или в клубящуюся бездну,
склонившись над грудой фолиантов, седой старец или темнокудрый монах заносили
взволнованные рассказы пришедших из гор и долин.
Может, страстное желание видеть помощь России оживляло чернила? Может,
жар от ран создавал видение? Но уже не один казачий атаман, не один стрелецкий
воевода, а сотни стекались со снежных равнин, дабы преградить врагам путь в
солнечные долины...
Неустойчивое время летело то на зеленых крыльях радости, то ка черных
крыльях печали...
Огонь испепелил свитки сказаний, бури выветрили дивные фрески. Снова и
снова седой туман стелился над вершинами Грузии. Снова врывались враги. Снова
битвы! Кровь! Слезы! Поражения! Победы!..
Но не опускали отточенных перьев старцы в своих обветшалых или
обновленных кельях. Они торопились записать уцелевшее в памяти, или вновь
слышанное и виденное, или дошедшее с времен, давно забытых... И так из года в
год, из века в век...
Список злодеяний дополнил свирепый Ага-Магомет-хан. Беспощадные фанатики
разгромили страну. Падали замки. Исчезали ценности. Рушились, горели монастыри,
под обломками погребая рукописные книги. Фолианты превращались в пепел. Бушующий
огонь уничтожал неповторимые летописи. Гибло все, что накопили века...
Но ничто не могло уничтожить благодарную память народа... Из уст в уста
передавались сказания о подвигах витязей родины. О витязях-побратимах - одного в
ледяном шлеме, другого с солнечным щитом. И чем страстнее было желание встречи
южного побратима с северным, тем ярче оживало видение скалистого арагвского
уступа, где, смешивая свою благородную кровь, витязи поклялись на клинках в
нерушимой верности и дружбе...
Думал ли Георгий Саакадзе и его верная "Дружина барсов", что благодарная
память народа вплетет в свой неувядаемый венок песни и сказания о тех, у кого за
родину билось сердце?..
Пройдут за веками века...
И так было... Там, на лесистых берегах Иори, где в холодных отблесках
месяца выступал дом в виде четырехугольной башни с верхним балконом, в одну из
осенних ночей буйный ветер нагрянул с лезгинских гор, будоража чуть тронутую
позолотой листву. А за узкими окнами пылали в очаге сухие обрезки виноградных
лоз, и мудрая старуха, вращая колесо прялки, тянула, как время, нитку из кудели.
Шевеля губами, она вспоминала рассказы прадедов, и вновь оживало дивное преданье
глубокой старины о славной битве грузин и русских с кизилбашами в кипучем
арагвском ущелье в дни давно, давно минувших бедствий... И зачарованно слушал ее
внук, черноглазый мальчик, упрямо вскинув брови и сжав отцовский кинжал. Нет,
