голубей. Какой-то рослый, плечистый, словно высеченный из камня, подражая
голубю, нежно ворковал. Другой, с ловкостью ящерицы, вскарабкавшись на стену,
свистел в три пальца так, что казалось, колокола валятся с Ванского собора.
У Ганджинских ворот "разбойники" играли в кони и на него, Андукапара,
шурина царя, проверяющего город, посмотрели, как на арбу с кувшинами. На
Дидубийской аспарези эти каменные глыбы состязались в лело, и мяч, похожий на
ядро, чуть не угодил ему, князю Андукапару, в нос. В Серебряных рядах они
растаскивали, как ястребы - перепелок, все чеканные пояса. Амкары печалились,
что нечего будет нести царю в подарок. А в Винном ряду выдули из бурдюков
столько вина, что хватило бы на три княжеских свадьбы и на сто азнаурских
похорон... Теперь из голубей они силятся сделать стервятников!
Андукапар так круто повернул коня, что телохранители и оруженосцы едва
успели податься в стороны. Он мчался по узеньким улицам, не замечая шарахавшихся
детей, взлетавших из-под копыт вспугнутых кур, женщин, прижимающихся к стенам,
остервенело лающих собак, и опомнился только у мечети с минаретом, воздвигнутой
по воле шаха Аббаса.
Тут Андукапара охватила еще большая ярость: где обещанное проклятым
муллой неиссякаемое блаженство? Где видения рая Мохаммета?! Где сулимая милость
шаха, если до сего числа главным везиром не он, украсивший собой свиту пророка,
а христопродавец Шадиман из Марабды?! А что осталось ему, светлейшему
Андукапару?! Созерцать хевсурские шарвари, натянутые на зады арагвинцев, которые
надвинулись на Тбилиси, как серая туча?
Боясь задохнуться от гнева, Андукапар помчался в Метехский замок. Как он
удержался, чтобы не отхлестать ватагу арагвинцев, толпившихся у главных ворот,
он бы сам не понял, если б не взглянул на себя в персидское зеркало;
предательский подарок муллы отражал не владетеля могучей крепости Арша, а
какого-то жалкого пигмея с дрожащей губой.
В сердцах схватив мозаичный кувшин, Андукапар метнул его через окно в
пробегавшего телохранителя, который, петляя, опрометью кинулся за угол, зная по
опыту, что князь в таких случаях одним кувшином не ограничивается.
Но Андукапар уже твердо шагал, как боевой слон, и его шаги гулко
отдавались в сводчатом переходе.
Нарушив установленный порядок, Андукапар вломился к Шадиману без всякого
предупреждения. И сразу из его уст хлынул бурный поток негодования:
- Что это, вавилонское столпотворение или куриная слепота?! Не успел
арагвинец Зураб снизойти до захвата покоев царя Георгия Десятого, как ему и его
своре уже преподнесли весь Тбилиси! И никто из советников не желает вспомнить,
что шакал всего-навсего брат надменной Русудан. Быть может, потому никакими
лисьими увертками нельзя вынудить его выступить против Саакадзе? Кто поклянется,
что шакал и барс не в сговоре и что при первом удобном случае шакал не распахнет
метехские ворота барсу! Дальнейшее нетрудно представить тому, кто привык к
запаху жареного мяса...
Выведенный из себя мерным покачиванием головы Шадимана, Андукапар
бросился в покои царя. Здесь он нашел полную поддержку. Панически боясь
Саакадзе, царь тут же пригласил Шадимана и упрямо заявил, что отныне все ворота:
ворота замка, ворота города, ворота домов - да, да, все ворота!!! - будут
оберегаться исключительно дружинниками Андукапара.
Шадиман, лавируя между злобой Андукапара и страхом царя, направил свои
шаги к Хосро-мирзе:
- Подумай, царевич, в какое щекотливое положение мы попали! Сами
пригласили князя Эристави - и, без всякого к тому повода, выражаем ему
неуместное недоверие.
- В подобных случаях, мой князь, следует выравнивать чаши весов.
Оберегать ворота повелю моим сарбазам, и не лишне к страже у ворот Метехи
добавить верных тебе марабдинцев с копьями... Нас никто не заподозрит в дружбе с
азнаурами, а отважные аршанцы с обнаженными кинжалами пусть охраняют ворота
опочивальни Гульшари.
Пригласив Зураба разделить с ними полуденную трапезу, Шадиман и мирза
всеми мерами выказывали ему любезность и внимание.
Сазандари наигрывали старинные напевы, ашуг пел о княжеской доблести,
сказитель рассказывал веселые басенки, даже два марабдинца пустились отплясывать
картаули.
А Зураб все время ожидал: когда же эти прожженные хитрецы преподнесут ему
горький миндаль в засахаренном персике?
И как-то между шутками и тостами Хосро вдруг расхохотался, точно вспомнив
что-то смешное, подвинулся к Зурабу и, прикрывая рот шелковым платком, поведал о
заносчивости Андукапара.
Зураб залпом осушил рог за здоровье царевича, закусил засахаренным
персиком и дружески возразил, что ему совершенно безразлично, кто будет
оберегать ворота, ибо "барсы" устрашают в равной степени и шакалов и лисиц. Он
бы и свое постоянное войско охотно вывел за стены Тбилиси, если бы не опасался,
что волк Андукапар, сговорившись с Цицишвили, Джавахишвили, Магаладзе, Качибадзе
и им подобными зайцами и кротами, нападет и уничтожит арагвские дружины, с таким
трудом обученные для возвеличения княжеских знамен.
На следующий день, высказав рыцарское восхищение красотой Гульшари,
арагвский князь не преминул упрекнуть ее. Разве при царицах издавна не
