палачами, и возмущенно крикнул:
- Как смеешь, презренный раб, упоминая изумрудное имя всемогущего шах-ин-
шаха, не добавлять восхваления!
- Да будет тебе известно, усердный хан: изумруд подобен улыбке аллаха, он
озаряет наместника неба, а неуместное восхваление только смешит умных и радует
глупцов.
Юсуф-хан вскочил. Керим незаметно нащупал в складках пояса тонкий нож,
которым решил пронзить свое сердце, если шах повелит пытать его... Но он должен
спасти себя, ибо в этом спасение царя Луарсаба и царицы Тэкле... Вот почему
вместо униженных поклонов и клятв верности он дерзко бросает оскорбление
советнику шаха!
Ханы тяжело молчали, с тревогой поглядывая на грозного "льва Ирана", но
шах продолжал внимательно разглядывать Керима. Он, как всегда, угадывал
благородство: смельчак лучше погибнет, чем позволит оплевать себя, и неожиданно
спросил, как Керим попал к Али-Баиндуру. "Остаться жить!" - сверкнуло в мозгу
Керима... Али-Баиндур не осмелился сказать шаху, что получил Керима от Саакадзе,
и он смело рассказал, как, будучи каменщиком, он воздвигал дворец Али-Баиндуру
и, в изобилии наглотавшись пыли, остановился, чтобы вдохнуть воздуха. Тут же он
получил удар палкой по спине: "Ты что, презренный раб, осмелился кейфовать?" На
окрик надсмотрщика он, Керим, ответил: "Да отсохнет рука, обрывающая чудо, ибо
на долю бедняков редко выпадает кейф". Заметив одобрительную усмешку шаха,
Керим, совсем осмелев, продолжал:
- Аллах подсказал доносчику побежать к Али-Баиндуру. Выслушав о дерзости
каменщика, хан сказал: "Как раз такого ищу". Назначив сначала оруженосцем, хан
через сто базарных дней выучил меня опасному делу. Как священную книгу,
перелистывал аллах годы и хан неизменно одобрял мои способы добывать в чужих
землях слухи, отражающие истину... И по прибытии из Гурджистана хан выразил
удовольствие видеть своего помощника невредимым и нагруженным ценным товаром...
Керим притворялся, что не догадывается о вероломстве Баиндура. Иначе,
даже в случае спасения, он не мог бы вернуться в Гулаби.
Шах минуту молчал, и никто из советников не осмелился нарушить раздумье
повелителя. И вдруг зазвучал голос. Нет! Это не был голос рыкающего "льва
Ирана", не был голос грозного шах-ин-шаха. Нежнейшие звуки лютни разливались в
воздухе... И казалось, Габриел, легко взмахивая крыльями, услаждает правоверных
сладчайшим ветерком.
В смятении Караджугай-хан откинулся к стене. Безумный страх охватил Юсуф-
хана: "Да будет проклят Али-Баиндур, натолкнувший его, Юсуфа, на разговор,
вызвавший превращение Аббаса в ангела!.."
Эреб-хан моргнул раз, другой... Да прославится имя аллаха! На троне
вместо шаха - золотая чаша, наполненная рубиновым вином. Язык Эреба не помещался
во рту, он высовывался и вздрагивал, как у истомленного жаждой пса.
Бледные, с трясущимися руками, внимали советники неземному голосу.
- Аллах в своем милосердии неизменно благословляет кладку каменщиков, ибо
они помогают всевышнему украшать созданную им землю. Они вкладывают свой,
угодный аллаху, труд в стены мечети, в роскошные ханэ, в легкие мосты,
соединяющие берега, и в прохладные лачуги правоверных. И в минуту раздумья я,
шах Аббас, удостоился услышать благоухающий шепот аллаха: "Воззри милостиво на
стоящего у твоего священного трона, и пусть его слова, подобно камню, будут
правдивы и крепки. Да послужит кладка каменщика воздвижению башни величия
Ирана".
Керим вздрогнул. Странный озноб охватил его, ноги подкашивались, и глаза
приковались к озаренному ласковой улыбкой лицу шаха. И таким близким и родным
вдруг стал повелитель повелителей... ближе деда, ближе жизни... и безудержно
захотелось распластаться у подножия трона и в рыданиях, в горячем признании
искупить вину. Керим подался вперед, нелепо взмахнул руками и... столкнулся с
испепеляющим взглядом Саакадзе. Да, он был где-то здесь, за колоннами, он был
рядом с Керимом, как всегда, на дороге странной судьбы Керима. И совсем близко
чей-то голос - может, Саакадзе, а может, голос его совести - прошептал:
"Опомнись, Керим! Ты доверился хищнику! Каменщик, твоя кладка никогда не
воздвигала ханэ для бедняков, их лачуги слеплены из глины, а любимцы аллаха
тысячами гибнут от каменной пыли и голода, воздвигая башни величия Ирана..."
Искушение испарилось. Где он? Почему не в рабате каменщиков? Разве он не
сын этих бедняков? Точно мраморное изваяние, стоит Керим. Нет, он не подставит
свою голову даже под золотой молот повелителя Ирана...
- О аллах, о Мохаммет, о двенадцать имамов! - фанатично воскликнул Керим.
- Выслушайте благосклонно мои слова, как будто я произношу их в мечети. В
щедротах своих, о аллах, ты начертал мне благополучие, ибо я, раб из рабов,
удостоился лицезреть ниспосланного тобою наместника вселенной. Ты, о Мохаммет,
насыпал в уши мои бирюзу, и я, словно у порога рая, слышу слова, подобные
кристаллам золота, и вижу сквозь пламя восторга, как благословленный тобою
зодчий из зодчих воздвигает узорчатой кладкой башню величия Ирана!.. - И как бы
в экстазе Керим пал ниц и, ударяясь лбом о пол, восклицал: - Ни в минувшие века
