тыквы. А шайтана загнали обратно в медвежью шкуру. И, захлебываясь благочестием,
восхищенные священники гяуров зазвонили в шестнадцать сотен колоколов, заглушая
звон десяти десятков серебряных монет, полученных Мариной на покрытие убытков за
выкраденную шайтаном смолу.
Ханы благоговейно молчали и вскинули глаза к голубым арабескам потолка.
Шах Аббас, казалось им, сосредоточенно вглядывался о одному ему видимый полюс
мира.
- Велик Мохаммет! - как бы нехотя оборвал молчание шах. - Русия не придет
на помощь Гурджистану. Царь Михаил не даст стрельцов гурджи Теймуразу. Бояре в
длинных шапках привезут мне высокий знак расположения Русии к Ирану. Близка
сокрушительная война мести, война "льва Ирана" с собакой Георгием, сыном
Саакадзе.
Шах Аббас, сохраняя величие, с трудом скрывал радость: как ловко открыл
он дорогу большой войне! Трепещи, Гурджистан!
Юсуф-хан бросал на Рустам-бека завистливые взгляды: почему именно он,
глупец из глупцов, отмечен хризолитом счастья и бирюзой удачи? Шах дарует ему
шапку с алмазным султаном и назначит ханом Ардиляна... И Юсуф-хан решил попытать
счастья на деле, порученном ему Али-Баиндуром, а для удачи заранее воспылал
ненавистью.
Видя, как возликовал шах, и считая этот миг благоприятным, Юсуф-хан
почтительно проговорил:
- Мудрость "льва Ирана" подобна солнечному сверканию. До меня дошло, что,
по повелению всемогущего, непобедимого шах-ин-шаха, гулабский лазутчик прибыл в
Исфахан и успел уже скользнуть в дверь благородного хана...
- Караджугай-хана. Разве ты забыл мое имя? Я уже удостоился довести до
алмазного уха шах-ин-шаха...
- Что бирюза из тюрбана Али-Баиндура три песочных часа блестит у порога
Давлет-ханэ.
Шах снова засмеялся и подумал: "Надо будет послать моему веселому пьянице
франкское вино".
"Иншаллах, устрою пир в честь Эреба, этого разгонщика грозных туч с чела
шах-ин-шаха", - подумал Иса-хан.
- Стоит ли снова раскрывать коран ради муравья? Раскаленные щипцы
принесут больше пользы и ему, и допросчику.
- Не спеши, Юсуф-хан, ибо сказано: торопливый однажды вышел на улицу,
забыв дома голову.
И эта шутка Эреб-хана понравилась шаху, и он сказал:
- Мои ханы, в ночь на пятницу я услаждал себя чтением "Искандер-наме".
Прославляя аллаха, Низами изрек:
...Ты даешь каждому и слабость и силу...
От мураша ты причиняешь погибель змею...
Мошка высосет мозг Немврода...
Да будет тебе известно, Юсуф-хан: по повелению аллаха мошка через нос
проникла в мозг Немврода и погубила тирана, оспаривавшего у аллаха
божественность. От себя скажу: иногда муравей приносит больше пользы, чем тигр.
- И шах резко ударил молоточком по бронзовому будде. Вбежавшему мехмандару он
приказал ввести Керима.
В тысячах восхвалений мудрости шах-ин-шаха рассыпались ханы. Караджугай
вздохнул: уже это хорошо, ибо Юсуф, явно подстрекаемый тайной просьбой Баиндура,
стремится уничтожить зоркого стража царя Луарсаба.
Пристально оглядел шах Аббас вошедшего и застывшего у порога Керима.
Приятная наружность и скромность располагали к пришельцу, но шах знал: не всегда
хамелеон рядится в отталкивающие цвета.
- Караджугай-хан усладил мой слух рассказом о твоих путешествиях по
Гурджистану. Ты удостоен мною лично сказать, что ты созерцал и что слышал
полезного и вредного для Ирана?
- Всемогущественный шах-ин-шах, - Керим склонился до ковра, - под твоим
солнцем Ирану нечего страшиться тщетных усилий воробьев стать соловьями.
- А Саакадзе ты тоже считаешь воробьем?
- Милостивый шах-ин-шах, если бы Саакадзе был даже слоном, он не смог бы
хоботом притягивать к себе обратно птиц, налетевших на зерна Теймураза.
- До меня дошло, - вмешался Юсуф-хан, - что ты был принят Саакадзе, сыном
собаки, почетно и одарен не в меру.
- Неизбежно мне ответить тебе, хан, что я нужен Саакадзе, как шакалу
опахало...
Эреб-хан фыркнул, Караджугай одобрительно моргнул глазом, ибо заметил
спрятанную в усах шаха улыбку.
- Но похож ли сейчас на свирепого полководца старший "барс"? Ты видел и
слышал его? - сощурился Эреб-хан.
- Стремился, хан из ханов, но не всегда желание совпадает с начертанным
судьбой... Как раз в тот день, когда я пригнал караван и сам, переодетый турком,
хотел направить верблюдов к дому Саакадзе, он с ханум и сыновьями выехал в
Ананури на свадьбу князя Эристави с дочерью кахетинского безумца, возомнившего
себя царем. Мне и Попандопуло, из лавки которого мы смотрели на их проезд,
осталось только вздыхать о неудаче.
- А почему ты так вежливо произносишь имя изменника, не прибавляешь "сын
собаки"?
- Непременно потому, Юсуф-хан, что у турок собака священна.
- А ты разве турок?
- Слава аллаху, нет! И если бы пророку было угодно вложить в мои руки
шашку, я бы не бежал с Марткобской равнины, как заяц от собачьего лая.
- Аллах! - вскрикнул побагровевший Юсуф, вспомнив, как он ловко скрылся
на чужом верблюде из Марткоби. - Этот раб дорожит своей головой, как гнилым
яблоком!..
- Ибо без желания аллаха и повеления шах-ин-шаха, - Керим снова склонился
ниц, - и волос не упадет с моей головы.
Малиновые пятна поползли по лицу Юсуфа, он чувствовал, что ханы одобряют
дерзкого, но он обещал тайному гонцу Али-Баиндура, что Керим будет растерзан
