абасси, и то выйдет пятнадцать. А это целое богатство. Проклятая гадалка не
могла уменьшить плату вновь обращенным в мохамметанство за их веселый товар. Тут
Керим шепнул, что можно обогатить предвестников счастья за счет узника-царя.
- Как так? - удивился хан.
Керим засмеялся:
- Пусть завтра с зарей придут к башне и до ночи поют грузинские песни под
окном Луарсаба. Царь непременно вышлет им много монет, ибо соскучился по песне.
И пусть - раз ему суждено скоро вернуться на царство.
Баиндур разразился хохотом: конечно, пустой кисет может приблизить к
гурджи желание сменить Гулаби на Метехи. А мествире, кружась вокруг коней,
продолжал сетовать: он в сладком сне увидел, что распродаст свой веселый товар
выгодно, иначе они лучше свернули бы в Ардебиль... Керим поспешил утешить
странников. Завтра они получат все, что обещал им святой Хуссейн в начале
путешествия, в Гулаби...
Выслушав Керима, мествире посетовал: разве можно предугадать мысли
пленника? Вдруг нечистый удержит его руку, или песни он разлюбил? Стали роптать
и остальные певцы. Тут Керим возвысил голос: если они по своей воле не придут с
зарей, сарбазы их пригонят палками, ибо продать выгодно свой веселый товар они
должны здесь, раз аллах так предопределил.
Вернувшись и застав Датико во дворе, Керим крикнул, чтобы он отправился к
садовнику и закупил побольше фруктов для завтрашних гостей, а каких гостей - не
сказал. Баиндур не переставал злорадствовать: князь Баака каждый абасси считает,
наверно, после праздника заболеет от жадности.
- Э-э, - крикнул Керим вдогонку Датико, выезжавшему на коне, - скажи
глухой, пусть пораньше завтра прибудет, много подносов надо чистить...
Датико, буркнув: "И так успеет", поскакал по пыльной дороге.
До конца жизни не мог забыть Луарсаб эту субботу...
Едва взошло солнце, Датико, позевывая, вышел за ворота, вглядываясь в
пыльную даль. Постояв, он круто повернулся и направился в комнату Баака. А
Керим, опираясь о косяк двери, приказал Силаху сменить стражу и пойти поспать.
Ведь Силах ночь напролет бодрствовал, пусть его сменит полонбаши.
По направлению к бойне сарбазы гнали баранов. На другой стороне два
кизилбаша складывали, словно черепа на поле боя, пустые тыквы. Провезли в мехах
воду, отгоняя бичами изнемогающих от жажды собак.
Привычно буднична Гулаби. Керим поднялся по каменным ступенькам в башню,
- так он делал каждый день. Обойдя коридоры и убедившись, что ни один сарбаз не
пролез в преддверие жилища царя, Керим кашлянул. Из комнаты Баака поспешно вышел
Датико. Разговор был отрывистый, затуманенный:
- Аллах пусть проявит к вам правосудие... Придет, и скоро.
- О, помилуй нас, Иисус!
- Да возвысится величие Мохаммета... Ты хорошо объяснил садовнику, чтобы
его притворщица пришла только во вторник и никак не раньше? Ибо царица, как и в
первый раз, придет в ее залатанной чадре.
- К лишнему абасси я добавил слова: царь хочет три дня молиться, и в
таком деле женщина ему ни к чему.
Керим подавил вздох и спросил Датико о нише в комнате Баака. Оказалось,
что там уже навешано много платья, где и укроется царица в случае непредвиденной
опасности.
- Благожелатель да ниспошлет удачу, - заключил Керим, - и светлая царица
сможет три дня пробыть с царем сердца своего.
Так, незаметно для посторонних, Датико наверху, а Керим внизу
подготовляли появление Тэкле в башке.
Луарсаб ждал. Он вынул платок с вышитой розовой птичкой, подаренный ему
прекрасной Тэкле в незабвенный день ее первого посещения, прижал к губам, и
внезапно к сердцу подкрался холодок: почему-то ему почудилось, что птичка
устремила свой полет вверх, бросив белый платочек, как прощальное приветствие.
Но он отогнал прочь гнетущее предчувствие, - разве так много у него счастливых
минут?.. Скоро он прижмет к себе любимую, он осыплет ее жаркими поцелуями и
словами любви. О, как хороша она! Опять наденет она мандили, вплетет в шелковые
косы любимые им жемчуга. А ножки... Как нежны они в золотистом бархате! Вот он
видит, как горит, словно луна, алмаз на ее челе... А уста ее тянутся к его
устам, и он ощущает аромат розы, освеженной утренней росой.
Внезапно к окошку, словно со дна колодца, поднялись нежные звуки чонгури,
и кто-то задушевно запел:
В вышине увидел звезды, -
Разве к ним стремлюсь, гонимый?
Подошел - не звезды это
А глаза моей любимой.
Нету дна в них, плещет море,
Сколько солнца в их глубинах!
В них цветы рождает лето...
Слышен голос голубиный:
"В облаках вершину Картли
Я увидела ... Разлуку
Мне с любимым предвещали,
Счастье я отдам за муку.
Взор его дороже жизни
В душу мне вливает пламень ...
Что ковры мне! И что шали!
Замок мой - дорожный камень".
Встречу пой во мгле, чонгури.
Два цветка огнем объяты...
Две звезды упали в сети
Две души, как небо, святы.
Круг хрустальный - где начало?
Нет гонца для духом сильных...
Торжествуй, любовь, на свете,
Вечной юности светильник!
Изумленно внимал Луарсаб грузинским напевам, весь преобразился он.
Конечно, Гулаби с ее ужасом только страшный сон. Вот откроет он глаза - и
окажется вместе с любимой, неповторимой Тэкле в Метехи... и... Да, да, Тэкле с
