ничтожный караван-сарай, предпочитая обрадовать своим посещением какой-либо
княжеский замок, который должен
находиться на пути следования царицы Мариам.
Арагвинец почтительно выслушал пространную речь и посетовал, что
окрестные князья еще не позаботились
воздвигнуть на одной или на другой стороне ущелья замок, - поэтому, как ни
прискорбно, придется все же заехать в
придорожный караван-сарай, куда сбежались, наверное, уже все верблюды, ослы и
лошади, застигнутые в пути темным
облачком.
В палаки словно сова закричала, послышались проклятия, занавеска
отлетела в сторону - и выглянула разгневанная
Нари. Пройденные годы не прибавили ей сходства с кротким ангелом, и она,
подчиняясь своей сущности, принялась хрипло
отчитывать "трехглазого", обалдело на нее уставившегося: "Разве тебе, дубу
дубов, не известно, где должна останавливаться
царица цариц?!"
Но не успел арагвинец возразить, как небо вмиг набросило на себя серо-
белый покров - и началось... С гор сорвался
озорной ветер, стремительно налетел на палаки, подхватил, как джигит на всем
скаку, шелковые занавески и знаменем
взвил ввысь.
Начальник каравана мысленно вернул Нари ее пожелания, одним рывком
вскочил на коня, свистнул нагайкой и
понесся куда-то в белесую мглу. За ним помчался караван, подбрасывая вьюки и
неистово сотрясая палаки.
Еще изредка прорывались сквозь низко нависшие тучи тусклые лучи солнца,
но уже свирепо сверкнула молния,
будто каджи метнул в небо свой серебряный топор и разом столкнул каменные
громады. Раскатисто загрохотал гром.
Оглушенные кони испуганно заржали и рванулись за выступ. Палаки встряхнуло,
послышался треск крепкого дерева. Из-за
угрожающего рева грозы, отдающего в ущелье эхом, больше не было слышно ни
поношений Нари, ни визга двух
прислужниц, ни воплей царицы Мариам.
Дорога круто пошла под уклон, что придало скачке каравана особую
привлекательность. Внезапно из
распустившихся облаков упала ледяная горошина. И пошел плясать градопад. Путаясь
в шумевших ветвях, горошины
мгновенно превращались в ледяные орехи и с дикой силой стучали по стволам лесных
гигантов, каменистым выступам и
обломкам скал. Казалось, не тучи сшибаются, а рубятся духи теснин с духами
надземных туманов.
Кутаясь в бурки, арагвинцы с усилием придерживали палаки, не давая им
сорваться с несущихся коней. А град,
обманчиво сверкая алмазиками, продолжал засыпать палаки, обдавая их холодным
дыханием бури. Кони мчались как
одержимые.
К счастью для Мариам, впереди уже виднелись белые стены караван-сарая.
Хрипящие кони, разбрасывая хлопья
пены, устремились к услужливо распахнутым воротам.
Низкосводчатое длинное помещение с широкими грубыми тахтами вдоль стен,
покрытыми потертыми паласами,
показалось Мариам спасительным раем, ибо не успела она с Нари и прислужницами
заскочить в него, как с неба щедро
посыпался град уже с голубиное яйцо.
С квадратного двора, где торчал оледеневший бассейн, исчезли в
мгновение люди и животные. Много созвучий и
напевных мелодий слышала Мариам на своем царском веку, но сейчас ее утонченный
слух улавливал только пронзительное
ржание из конюшен, собачий вой, недоуменное блеяние овец, подхваченное визгом
свиней, кудахтаньем кур и вперемежку
с неблагозвучными криками ослов утомительный рев верблюдов. Удивленно смотрела
Мариам в узкое окошко; она хотела
было что-то сказать, но ей претило присоединить свой голос к этому
невообразимому хору.
Тогда Мариам погрузилась в раздумье. С того часа, как прискакал из
Тбилиси гонец с посланием от Хосро-мирзы,
двоюродного брата царя Георгия X, ее доблестного мужа, и с посланием от Зураба
Эристави, она от нетерпения не находила
себе места. Твалади казался ей женским монастырем, где она безвинно прозябала. И
хотя ей до предела наскучили резной
столик, серебряная чернильница на лапках в обкладке тамбурного вязания цветным
бисером, даже армазская чаша с
изображением богини девы и песочница в виде костяной совы, напоминающей Нари,
она не переставала скрипеть гусиным
пером, сочиняя письма Луарсабу, моля подчиниться грозному, но милосердному шаху
Аббасу. Один за другим
направлялись из Твалади чапары в Гулаби с призывом к Луарсабу вернуться царем в
Метехи, дабы и для нее, подлинной
царицы, распахнуть ослепительные двери дома Багратиони. Но "жестокий" сын
продолжал упрямиться, и она,
повелительница Картли, "богоравная", вынуждена была познать не только
бессмысленную скуку, но и унизительные
ограничения, урезывая себя в нарядах.
Раньше Саакадзе хоть скудно, но аккуратно дважды в год присылал ей из
"сундука царских щедрот" бисерные
кисеты с кисточками, наполненные звонкой монетой, а настоятель Трифилий - дары,
особенно из трапезной Кватахевского
монастыря, радующие взор прислужников: корзины с вином, маслом, медом и сыром.
Да и как же могло быть иначе?! Ведь
она царица! Твалади наполнен слугами, телохранителями, охотниками. Нари сетует:
"Всех надо кормить, дабы не меркнул
блеск восхищения в глазах подданных".
Так день за днем текла тягучая, отвратная, но спокойная жизнь. Потом
исчез Саакадзе, а за ним сгинули в
преисподнюю кисеты с кисточками. Потом пропал Трифилий - говорят, не надеясь на
