лучами, убегали облака, омытое небо приветливо распростерло над умиротворенной
землей голубой шатер. Два арагвинца
хмуро и беспокойно поглядывали на Эрасти и Матарса, которые сопровождали их,
словно арестованных, тесно придвинув
коней.
Даутбек и Ростом сразу поняли, что Саакадзе не желает говорить о важном
в пути, ибо ветерок не хуже лазутчика
подхватывает тайные слова и доносит до уха врага. И они притворно-весело
обсуждали перепуг царицы Мариам от
приятной встречи с грозным "барсом".
Димитрий уверял, что встреча с шакалами Зураба возбудила в нем жажду и
он не дождется первой деревни, в
которой сумеет дать волю клинку, слишком залежавшемуся в ножнах. На это Эрасти
хмуро заметил:
- О жажде следовало думать в караван-сарае. С утра голодные скачем, а
вкусный чанахи почему-то предоставили
врагам.
- Э-э, недогадливый верблюд! Разве чанахи не превращается в сено, когда
рядом нечисть копошится?
- Я так думаю, Ростом. Полторы жабы им на закуску. Откуда только
взялись?
Задумчиво вглядывался Саакадзе в слегка тронутый желтизной горный лес и
вдруг повернулся к Даутбеку:
- Странный день, мы возвращаемся после большой победы над кичливыми
врагами, а вместо успокоительного
дождя - гром и град.
- Весенний гром, Георгий. Это хорошее предзнаменование.
- А встреча с "совой" тоже к весне? Нет, друг, не нравится мне
сегодняшний день. Ты знаешь, я не суеверный, но...
какой-то тайный замысел чувствуется в его неожиданных ходах.
- Это судьба! Давай, Георгий, поработим негодную! - И Даутбек внезапно
выхватил ханжал и резко обернулся.
Кони, навострив уши, шарахнулись и пронзительно заржали. Среди обломков
скал, сливаясь с ними, распласталась
тигрица, но яркие поперечные полосы ее меха не укрылись от зоркого глаза
Даутбека. Послышался низкий горловой звук
"а-о-ун", и хищница, почуяв, что она обнаружена, приготовилась к прыжку. Но
Автандил мгновенно скинул с плеча
высеребренный лук, с силой оттянул тетиву по индусскому способу - к правому уху,
согнул лук вдвое и отпустил стрелу.
Орлиные перья, вставленные в хвост древка, мелькнули в воздухе,
указывая лет свистящей стрелы. "Хуаб!" -
громко вскрикнула в испуге тигрица, рванувшись вниз со скалистого выступа. И в
тот же миг острие наконечника
вонзилось в ее правый глаз.
Ни персидская кольчуга, ни турецкий щит не в силах были остановить
боевую стрелу "барсов", на сто шагов
пробивали они дубовую доску в палец толщиной. И тигрица рухнула наземь у ног
Автандила, пораженная насмерть, так и
не достигнув обидчика.
Блестела на солнце золотистая полосатая шкура, беспомощно свисая с
седла победителя. "Барсы" продолжали путь
так спокойно, словно мимоходом подбили не коварного зверя, а невинного ягненка.
Автандил, вытащив из глаза хищницы
стрелу, чистил куском сафьяна наконечник и что-то нежное мурлыкал себе под нос.
Арагвинцы, косясь на огромную шкуру, совсем приуныли.
Тревога не оставляла князя Газнели. Князь нервно крутил белый ус, чутко
прислушивался: не возвращается ли
Саакадзе, и еще ниже склонялся над изголовьем детской постели, готовый в любой
миг броситься на защиту внука, его ни с
чем не сравнимого сокровища.
Напрасно Русудан уверяла: в случае опасности потайной ход - лучшая
защита. Тщетно доказывала Хорешани, что
не так-то безопасно вторгаться во владения Сафар-паши, хотя, с согласия паши,
наполовину и охраняемые воинами
Георгия Саакадзе.
Острый нос у князя побелел, что выдавало его волнение. Он сердито
напомнил о вероломстве князей,
враждовавших с Газнели, о их внезапном нападении на сильно укрепленный замок,
где они истребили благородную
фамилию Газнели и завладели ее богатством. И, стервенея от своих воспоминаний,
князь, голосом, не допускающим
возражений, настаивал на немедленном вывозе внука в одну из бухт Абхазети, где и
море близко, и горы под рукой.
Но вот неожиданно в один из мглистых вечеров за стеной замка зарокотал
ностевский рожок. Нетерпеливый топот
копыт прозвучал как праздничная дробь барабана. В широко распахнутые ворота
шумно проскакал Квливидзе,
сопровождаемый азнаурами и ополченцами, а за ними потянулся конный караван,
навьюченный трофеями.
Размахивая папахой, к которой уже были приколоты осенние, алая и
оранжевая, розы, Квливидзе, стоя на
стременах и освещаемый факелами выбежавших слуг, отдавал короткие распоряжения.
- На целую агаджа за нами ползут арбы, нагруженные ценностями персов и
приспешников персов! Клянусь
бородой пророка, все пригодится азнаурам и ополченцам! - задорно выкрикнул кто-
то в темноту.
- Сюда не напрасно притащили, - вмешался высокий ополченец, слезая с
коня, как с табурета, - справедливее
"барсов" никто не разделит.
Особенно волновали ополченцев тонконогие горячие кони и клинки из
серого, черного и желтого булата. Отборное
зерно и вино в бурдючках предназначалось в подарок женщинам и детям, лепешки и
пенящиеся вином глиняные чаши
внесут веселье в темные землянки. И все же ополченцы теснились вокруг
великолепного табуна и вьюков с оружием.
Не без усилий удалось Квливидзе убедить ополченцев отойти от коней и,
отведав обильное угощение обрадованной
Дареджан, отдохнуть от бешеной войны.
