одобрят повелителя. Аллах не поскупился на средства, какими шах-ин-шах может
укротить своих рабов, но имя его - имя
убийцы сына - может и померкнуть. И кто же всему будет виной? Один из преданных
ханов, ибо только мне... и никому
больше шах не открывал и, иншаллах, не откроет страшный замысел. Слава аллаху и
величие, он осудил мои намерения, ибо
лучше потерять мне жизнь, чем доверие шаха!"
Караджугай твердо решил, что он один будет помнить о крови.
Прошел день, потом еще день. И настало утро, когда аллах пожелал щедрой
рукой опрокинуть на Решт чашу
печали.
Любуясь розовым солнцем, едва появившимся на еще прохладном небе, Сефи
возвращался верхом с купанья.
Лишь юный слуга сопровождал Сефи. И он вместе с приятным покоем ощущал в себе
свежесть моря и улыбался каким-то
светлым воспоминаниям - может, белоснежной чайке, крылом выводящей на зеленой
волне загадочный узор; может,
парусу, стремительно несущемуся вдаль...
Мулы медленно пересекали заболоченное поле, а над ним в синем тумане
высоко стояло облако, схожее с
пушистым хлопком.
Рассмешил Сефи кулик-ходулочник, важно стоявший на своих длинных
красных ногах вдалеке, посредине болота,
где не смолкало кваканье лягушек. "Совсем как хан в красных башмаках, взирающий
на свое владение", - звонко
рассмеялся Сефи.
Внезапно из камышей выступил Булат-бек и, смотря из-под насупленных
бровей, преградил путь мирзе.
- Сойди, Сефи-мирза! - зло выкрикнул он, схватив мула под уздцы. - Во
имя шах-ин-шаха!
Сефи, слегка удивленный, не спеша слез с мула, поправил стремя и,
приветливо улыбаясь, повернулся к Булат-
беку, ожидая выслушать очередное повеление своего высокого отца: проверить
рештскую тысячу стрелков или наметить
место на берегу для возведения северной стены крепости.
Булат-бек хотел что-то выкрикнуть, но вместо Сефи перед ним предстали
стены Казвина, возле которых
громоздились мешки, наполненные золотом. Видит Мохаммет, это те, которые он
выжмет из притесненных жителей. Вот и
кони, сокола, шали, ковры, которые он должен получить в бешкеш от просителей!
Булат-бек плотоядно прищурился и, уже
как неограниченный повелитель Казвина, надменно произнес:
- По повелению твоего льву подобного отца, могущественного шаха Аббаса,
ты должен умереть!
- Как ты осмелился, презренный!
- Не я! Клянусь - шах-ин-шах!
- Твои уста извергают ложь!
- Опомнись, мирза! Кто в Иране осмелится шутить именем шаха Аббаса?
- Аллах! - вскрикнул мирза от боли, мгновенно пронзившей его сердце. -
Чем я провинился перед моим отцом?
Кто предательски добивается моей гибели?
- Не испытывай, мирза, терпение "льва Ирана", он ждет!
- О небо, ты сегодня особенно чистое! Моя прекрасная мать! Ты не
переживешь ниспосланное сатаной горе! Во
имя твоих страданий я обязан повидать отца! Пусть скажет, почему определил мне
гибель от руки убийцы!
Сефи уже хотел вскочить на мула, но Булат-бек, как бесноватый, рванулся
вперед, испугавшись, что Казвин
исчезнет, как мираж. Миг, и он схватил Сефи за пояс.
- Нехорошо есть хлеб аллаха, а водиться с шайтаном. Покорись! Воля шаха
Аббаса - воля всевышнего! Как
осмеливаешься спорить? И, видит Аали, воистину легкая смерть лучше пыток и
истязаний, которые необходимы, дабы ты
выдал своих сообщников! Ты хотел умертвить шаха Аббаса, завладеть его престолом!
Ты не мирза, а...
- Молчи, презренный! - прошептал Сефи, чувствуя, как обжигает его
слеза, последняя в жизни. - Да разразятся над
тобою беды моей матери! Прочь с дороги! Я еду к шах-ин-шаху! - и он отшвырнул
Булат-бека.
Отскочив, Булат-бек мгновенно выхватил из-за пояса "печать смерти" и
высоко вскинул "рубинового льва, мечом
рассекающего леопарда".
Сефи-мирза отступил на шаг, не в силах отвести взгляда от вестника
смерти.
- Велик шах Аббас! - бледнея, прошептал Сефи. - Пусть исполнится, воля
аллаха и шаха Аббаса! - И он рванул на
себе белую, как облако, рубашку, обнажил грудь и гордо выпрямился.
И стал он удивительно похож на Тинатин из династии Багратиони, на
грузинку, познавшую непостоянство судьбы
и неизбежность несчастья в стране роз и произвола.
Булат-бек молниеносно вскинул ханжал, изогнулся и вонзил его в сердце
Сефи, повернув рукоятку два раза.
Юный слуга, не успевший заслонить мирзу, в страхе упад лицом в
прозелень болота, но вдруг вскочил и
опрометью ринулся в заросли.
Булат-бек спокойно вытер ханжал о плащ Сефи и вложил в ножны.
А облако, схожее с хлопком, все еще не таяло в синем тумане, и вдалеке,
посередине болота, так же равнодушно
стоял на длинных красных ногах кулик-ходулочник.
Более четырех часов лежал в болоте Сефи, широко разбросав руки, словно
хотел кого-то обнять, а солнце
продолжало ласкать мертвые глаза. Было тихо-тихо. Лишь в зарослях хлопотал
певчий дрозд, и издали едва доносился
монотонный звон колокольчиков проходящего каравана да взлетал призыв
караванбаши: "Ай балам! Ба-ла-амм!"
Проходил случайно евнух, остановился, равнодушно носком туфли повернул
голову мертвеца и... остолбенел:
мирза!
Точно по взмаху волшебной палочки, вопли и плач огласили Решт. Спешно
закрылись лавки. Черные шали
повисли на балконах, как крылья летучей мыши. И едва упали сумерки, как
лихорадочно запылали тысячи факелов.
