набегом казаков на турецкие земли, устроить ему безопасный побег. Меркушка
облегченно вздохнул: "Не кто-нибудь,
"барсы" обещали".
Долго не решались "барсы", но в конце концов все же обратились за
советом к Халилу.
Выслушав внимательно взволнованных друзей, Халил стал перебирать теспих
и, задержав пальцы на последней
крупной бусе, сказал, что другого исхода нет: он укроет казака у себя. Хеким,
его зять, якобы будет лечить мнимого купца и
потом придумает, как лучше Вавиле Бурсаку покинуть Стамбул, улучив подходящий
час.
Этим часом Саакадзе считал час парадного смотра войск, готовых к уходу
на войну. По Силиврийской дороге уже
тянулся конный корпус одетых по-походному сипахов.
"Барсы" заторопились. Им с трудом удалось вручить Халилу монеты на
устройство побега Вавилы.
Да, день смотра оказался подходящим. На рассвете, когда чуть ли не все
стамбульцы, от мала до велика, ринулись к
площади Атмейдан и заполнили прилегающие к ней улицы, чтобы увидеть движение
пехоты, конницы и пушек, большая
группа паломников вышла из-под арки городских ворот, отправляясь в Мекку на
богомолье. На них никто не обращал
внимания в обычные дни, ибо все стало привычно до надоедливости, а сегодня...
просто смешно было бы даже повернуть
голову в их сторону.
Лишь когда паломники задержались возле большого фонтана "себилы" и
через сквозную решетку протянули
глиняные чашки, наполняя их чистой водой, остановилась позолоченная карета и за
стеклом дверцы показалось
напудренное лицо де Сези, с любопытством наблюдавшего за богомольцами. Среди них
был немой старик с потухшими
глазами.
И кто бы опознал в этом немом старике горластого весельчака Вавилу
Бурсака! Пыхтя и мыча, он круто повернулся
к де Сези, выразительно указывая то на язык, то на чашку. В глазах паломника
дергался такой сатанинский огонь, что
представитель короля невольно отшатнулся. А когда паломник под одобрительный гул
богомольцев взялся за спицы
изящного колеса, де Сези торопливо опустил в чашу пол-ливра и крикнул: "Пар!"
Кучер в ливрее цвета бронзы щелкнул
кнутом, и белые лошади, взмахивая гривами, понеслись вскачь. Разумеется, графа
не устрашил смиренный богомолец,
длиннобородый и седовласый, словно сошедший с эмалевого блюда Пьера Куртейса
"Сусанна и старцы". Просто-напросто
де Сези спешил на площадь Атмейдан, чтобы увидеть Хозрев-пашу и просить его
пожаловать в Пале-де-Франс, дабы по
душам поговорить о богатствах Афендули.
Радостно прижимая к груди монету, паломник, опираясь на посох, побрел в
паре с другим старцем. Они
стремились как можно скорее переправиться в Скутари.
Яркая зелень, сжигаемая обычновенно в летние месяцы огнедышащим
солнцем, сейчас манила паломников, и они
все дальше уходили от стен Константинополя. Голубою лентою тянулся впереди
ручей, зарываясь в высокие камыши, где
слышался переклик речных птиц. Остановился Вавило Бурсак, огляделся вокруг и
широко расправил плечи, будто
сбрасывая с них навсегда непосильный груз турецкой катарги. Солнечный свет
искрящейся полосой лился с востока,
указывая долгий, но... о святая матерь божья!.. какой желанный путь!
Кто же был другой паломник? Об этом хорошо знал продавец четок,
проницательный Халил, дружащий с
целителем людей, хекимом. Много лет отец одного из друзей хекима мечтал попасть
в Мекку, но мечта не могла стать
явью, ибо этот друг хекима был тихим ученым и не имел средств, чтобы выполнить
желание отца. Вот к нему и обратился
Халил. Машаллах! Да, он тоже должен отправить в Мекку своего родственника,
благочестивого ага Мустафу. Ай! Эйвах,
как одного отпустить? По желанию аллаха, он немой. Прикинуться немым Вавиле
Бурсаку посоветовал Ибрагим.
В этот день Халил сам купил Ибрагиму халву. Потом щедро предложил
пиастры за то, чтобы отец друга хекима
сопровождал в радостном странствии ага Мустафу. Старик возликовал так, словно
уже приложился запекшимися губами к
черному камню Каабы.
Все было подстроено согласно турецкой поговорке: "Ворочай, чтобы гусь
не подгорел".
Наполнив фляги водой из голубого ручья, паломники вновь было свернули к
берегу, фиолетовому от глициний. Но
Вавило Бурсак вдруг приложил ладонь к глазам и, сделав знак своему провожатому
подождать, направился к греческой
часовне, расположенной вблизи моря.
Часовня Федора Сикионского была маленькая, бедная, иконостас потускнел,
и старинные образа почернели так, что
даже при свете неугасимых лампад атаман "не мог хорошенько рассмотреть ликов, на
них написанных. Перед этой
убогостью он почувствовал себя могучим, способным сразиться хоть с бесом,
покуражившимся под этим сводом, жалким в
своей попытке изобразить небо.
В углу стояла каменная чаша с обломанным краем, в нее и опустил Вавило
Бурсак пол-ливра, которые подал ему
как милостыню посол короля Франции и кардинала Ришелье. "На помин души того
казака, что с высоты копья взирал
мертвыми очами на неистовый Стамбул", - едва слышно проговорил атаман, глубоко
задумавшись и уронив голову на
грудь.
Когда он вышел из часовни, то уже больше не оглядывался, прельщали его
темно-синие морские просторы, где
можно было врагов посмотреть и себя показать. Хотелось идти семиверстными
шагами, жадно впитывать в себя влажный,
