Прибывали иноземные посольства.
А Иверия!
"Слезно добивались в Москве помощи послы единоверных грузин. Да только
отпущены были налегке епископ
Феодосий и архимандрит Арсений - так, без всякого дела. Не то время было, чтоб
восстанавливать против Московии шаха
Аббаса. А теперь-то? И подавно нет, да и не скоро настать может. Вот и выходит:
солнце на спине "льва" ярче светит, чем
крест на груди Иверии... Хо-хо-хо... - Филарет пожалел, что ни с кем не может
поделиться иной выдумкой. - Ни с кем! Разве
уразумеют истину: что бог создал, того людям не переиначить... Патриарх! Хо-хо-
хо... Хоть сто клобуков надень, все едино
в душе и в мыслях разгульный боярин... Только власть, коей зело добивался,
радует. Только мысли о Руси душу тревогой
наполняют, только сын... безвольный царь... заставляет за двоих думать... дабы
охальникам неповадно было за святую Русь
лапы поднимать. Посему и быть патриархом по сильной воле, ворогам на
устрашение!"
А Иверия?
"Вот князь Тюфякин послом в стольный город Персии отбыл. А то всем
ведомо подлинно, что по наказу слово
замолвит посол перед Аббас-шахом, чтоб милосердия ради и из любви к царю всея
Руси освободил царя грузинцев
Луарсаба. Так и пригоже будет... Да только отписки с гонцом давно нет".
Вынув серебряные часы с патриаршей печатью, внимательно, словно
впервые, разглядывал в ней
благословляющую руку и буквы "Ч.П.Ф.". Пытливо сквозь прорезную решетку,
заменяющую стекло, посмотрел на
циферблат:
"О чем бишь думу-то держал? О чем? О потерянном дне... Что было, то
сплыло, и никому не дознаться. Подлинно -
время яко черепаха ползет. А иной раз взлетит - соколу не догнать... Когда-то
еще прозвучит благовест для Иверии? Эка
ныне в голове вертится, чай совесть не чиста... Совесть! Для Руси что полезно,
то и совестливо".
Вновь поднял крест и положил на запись. "О чем раньше думу думал? Да
вот об Украины землях, о Киеве и
Полтаве... Сказывают, охота там на... Тьфу! Отыди от меня, сатана! Пошто не в
свое время суешься?.. Или мало по ночам
смущаешь? Города-то сии к западным рубежам ближе, и неразумно жертвовать
выгодами".
"У малороссиян одна только дума, - говорил ему, Филарету, годика три
назад Исаакий, епископ Луцкий, посол,
прося принять запорожцев под покровительство Москвы от гнета католицизма, - как
бы поступить под государеву руку". -
"В нужный срок поступят, а сейчас королевство Польское не злить, а войско
накапливать". Вдруг хватил кулаком по
столику, вздрогнули костяные фигурки.
"Скверна! Петухи в камзолах! Так не бывать власти шляхов над Русью.
Впредь и навечно! Буде! А и в обгон
допускать погань не тоже. Царь всея Руси первый должен выходить к горным
громадам и к морям-океанам. Бог даст,
стрельцы проскочут степи, Дон пересекут, выйдут к Кавказу! - Широко осенил себя
крестным знамением и переставил на
доске белого всадника на два квадрата вправо. - На доске все гладко! - С
сожалением покачал головой. - А дальше горы, за
коими нехристь шах Аббас притаился... Притаился ли? Все одно тут-то его и
обыграть надо, да только не спеша, разумно".
А Иверия?
"Сказывают, в Колхиду плыли язоны за золотым руном. А шах Аббас тоже
слабость питает к руну золотому - вот и
ретив, обогнать умыслил султана. А когда двое друг друга перегнать хотят,
третьего не видят. И еще сказывают, будто у
грузинцев женщины на конях бились с ворогами. В одних хитонах и волосы по ветру!
- Филарет молодцевато приосанился,
перевел взгляд с записи на лампады и махнул рукой. - Не гоже бабам ввязываться в
ратное дело! Не гоже, а занятно!.. По
словам грузинцев, Иверия - удел богородицы. Каков, а? Зело хорош удел!
Грузинцы и царю Михаилу по сердцу пришлись, и главное - теперь, а не в
начальный год царствования, когда еще
"не бе ему толико разума". Сокрушается и он, что великие шкоды чинят басурмане в
Грузии, замки князей рушат, города
ломают, монастыри разбойно грабят, деревни пеленой пепла кроют. Да только зря,
не владычествовать над Грузией ни
турецкому султану, ни шаху персидскому. Ныне встанет Москва и на Черном море и
на Каспийском. Вот тогда и время
единоверцев под высокую руку взять".
Задумчиво прошелся по палате. От недавнего буйства и следа не осталось.
Глубокая дума бороздила высокий лоб.
Подошел к затейливой печи, приложил пальцы к изразцам. Исходил от них приятный
жар, и сине-красные блики дрожали
на изразцах. В полумгле четко вырисовывались на доске костяные фигуры, и в
короле черном было что-то заносчивое, от
польского Сигизмунда.
Передал ему, святейшему патриарху, думный дьяк накануне запись: важная,
мол. А что не важно? Какой свиток ни
тронь, то огнем обжигает, то льдом морозит. Вот еще печаль! До конца развернув
послание, погрузился в затейливо
выведенные ореховыми и красными чернилами строки. Он то хмурился, то насмешливо
улыбался, разглаживая
шелковистую бороду. "Свейский Густав-Адольф суетится. Грамоты шлет: за спиной-де
Польши стоит грозная сила -
империя Габсбургов, не сломить коли ее и Польша останется несломленной. Сетует
еще Густав-Адольф, что уже можно
было ему со своим войском через всю Польшу пройти беспрепятственно, но тут
помешали имперско-католические войска
