Багдаде, в Венеции звон нашего аршина услышат. Лавку тебе из мрамора выстрою,
чтобы чужеземные купцы входили к
тбилисскому мелику, как в храм торговли... Аршин позолоченный водворим
посередине и такое начертаем: "Что отмерено,
то отрезано". Амкарам передай: старое забыл, вновь оружием дружбу скрепим. Пусть
куют мечи, закаляют шашки, пусть
припасут дружинникам бурки, ноговицы, чохи, а для азнаурских коней - седла,
подковы. И еще одно дело тебе поручу.
Нагружай караван в Стамбуле, но не торопись, и как только услышишь, что я дошел
до Восточной Анатолии, - а я должен
дойти, ибо это ближайший путь к Картли, - подготовь скоростных верблюдов. Там
госпожа моя Русудан, Хорешани,
Дареджан со всеми домочадцами и слугами примкнут к твоему каравану. Тебе,
Вардан, доверяем самое ценное для нас.
Проводишь до Эрзурума.
Вардан просиял, достал шелковый платок и старательно провел по лбу -
признак волнения. Он поднялся, хотел
сказать что-то торжественное, приличествующее моменту, но не нашел достойных
слов, вновь опустился на мавританский
табурет и, украдкой смахнув слезу, просто проговорил:
- Моурави, я обрадован твоим доверием, оно лучший подарок, ибо
открывает дверь в будущее. Пока сам не увижу,
в каком доме будут жить госпожа Русудан, госпожа Хорешани, не покину Эрзурум.
Если госпожа Русудан пожелает, во
всем помогу. Раз, Моурави, семью ближе к Картли отправляешь, значит, правда
недолго думаешь оставаться здесь.
Говорят, Стамбул город янтаря и роз, а по-моему - печали и слез. Полумесяц
кривой нож напоминает, которым горло
перерезывают.
Саакадзе улыбнулся и похвалил купца за сравнение: "Еще десять лет таких
потрясений, и Вардан совсем поэтом
станет".
Невольно "барсы" ухмыльнулись: легче было представить Зураба Эристави
властелином горцев, чем Вардана
творцем созвучий.
Полный гордости и воодушевления, вышел Вардан из гостеприимного дворца.
Поручено ему важное дело, отныне
он не только купец, но еще доверенный Великого Моурави, охранитель его семьи. Он
сумеет повернуть дела амкаров в
нужную для Моурави сторону и обрадовать азнаура Квливидзе не одной парчой и туго
набитым кисетом - даром Моурави,
но и новым планом возрождения Союза азнауров, призванных самой жизнью укрепить
трон достойного царя. Пусть старый
рубака, совесть сословия, вновь соберет азнауров Верхней, Средней и Нижней
Картли и разговором с народом оживит
Ничбисский лес. Сейчас, когда князья согнули близоруким шеи наподобие дуги,
многие если не совсем прозрели, то
опомнились - знают теперь, за кого подымать оружие. Вардан погладил алмазный
перстень, знак расположения Моурави.
Узкая черная тень пересекла улицу, окаймленную высокими кипарисами.
Вардан случайно задел проходящую
мимо женщину в изумрудной чадре. Послышалось глухое бормотание, означающее
брань. Он шарахнулся, вскинул глаза и
увидел на минарете полумесяц, искрящийся в кровавых отсветах. Невольно Вардан
провел пальцем по шее и решил как
можно осторожнее проходить мимо женщин в Стамбуле, где нехорошо шутят, и как
можно яростнее торговаться на
базарах. Первое создаст ему славу скромного чужеземца, а второе - опытного
купца. "Эх-эх, велик аллах, только на что
людям евнухи?!"
Вардан поймал себя на странных мыслях и решил, что воздух в Стамбуле
для него не менее вреден, чем в
Исфахане.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
На дне фаянсовых чашечек скапливалась кофейная гуща, и сладости почти
исчезли с египетского блюда, а "барсы"
и не собирались уходить, прося Халила рассказывать еще и еще о веселом и
скучном, о нравах стамбульских базаров, о
купцах, об эснафах - турецких цеховых ремесленниках.
Халил добродушно улыбался, довольный гостями, которые тоже много
говорили о царствах грузин, о нравах
Ирана, о Папуна, с которым непременно должен подружить он, ага Халил. А когда на
миг водворилась тишина, Матарс
напомнил:
- Ага Халил, ты обещал поведать о трех ханым, переставших, как мы
поняли, быть твоими женами. Но если слова
мои неуместны, то...
- Свидетель пророк, уместны, ибо притча о трех женах поучительна, как
сказание о нравах и обычаях не только
открытых базаров, но и тех, кто прячется за высокими стенами. Тем более, что
Ибрагим пошел посмотреть, что за товар
привез купец из Бейрута. - Халил засмеялся. - Уже десять лун, воробьиный хвост,
меня не пускает на первый разговор:
боятся, мало торговаться буду; знает - не люблю... Так научился: раньше сам
выбирает, потом пять базарных часов
торгуется, потом за мной бежит... Не будем затягивать, пусть клубок
разматывается, пока хватит нити для горькой правды и
сладкой лжи.
- О ага Халил, просим тебя не быть скупым на слова.
- Слушаю и повинуюсь, ага Матарс. Но будет вернее сказать: моя жизнь
обогатилась... По желанию шайтана было,
скажем, у меня три жены.
- А дети?
- Не успели родиться. Кисмет! Пришлось всем трем, каждой в свой срок
так сказать: "Жена, уйди от меня!"
Случилось так: в суматохе, когда чувячник отнял у меня Ибрагима, моя умная мать
сказала огорченному сыну: "Прогнать
печаль можно только смехом, не начать ли тебе притчу о первой жене?"
Обрадованный, я вскрикнул: "Начать! И да
поможет мне веселый див благополучно закончить". Не будем затягивать. Первой
