не прибывали послы в
Константинополь. Султан предлагал вспомнить "прежнюю любовь и ссылку и быть с
нами в любви; другу нашему другом,
и недругу нашему недругом". На этом "стоять крепко... по-прежнему". И в знак
понимания прислать послов к султану с
грамотами "без урыву". Не без удовольствия Фома-де рассказал о подарках султана:
два атласа, шитых золотом по зеленому
полю. Такие же два атласа преподнесены Филарету Никитичу. От себя Кантакузин
поднес царю хрустальное зеркало,
украшенное яхонтами и изумрудами, кисейное полотенце, окаймленное светлым
золотом, и покрывало, отливающее
темным золотом и серебром. На тайный разговор с патриархом Филаретом он, Фома,
также прибыл с богатыми
преподношениями.
Передавая государю церкови сосуды с болгарским розовым маслом, крест из
ливанского кедра и египетские ткани,
Кантакузин напомнил о неизменном желании султана бороться совместно с Московией
против Польши. Но Филарет
сослался на договор, по которому Русия не может воевать против Польши
четырнадцать лет и шесть месяцев.
Огорчило Фому и то, что никакие разговоры об Иране не помогли. На все
намеки о выгодности для Московии
разрыва с Персией Филарет отвечал: "С шахом Аббасом ссылок у царя Михаила
Федоровича нет, ибо шахова земля сильно
удалена от пределов царства Московского. Помимо торговых дел, между Москвой и
Исфаханом нет ни дружбы, ни
вражды". Не внял Филарет и просьбе Кантакузина унять буйных донских казаков и
свести их с Дона, потому что чинят
большой убыток Турции частыми набегами. Казаки-де Москву не слушают, отрезал
патриарх, живут воровски, а главный
убыток чинит Турции не Дон, а Днепр. Запорожцы не столько сами задор кажут,
сколько по науськиванию Польши. И сама
Московия много зла и разорения от окаянных терпит. Так пусть султаново
величество как хочет с запорожцами
расправляется. Царь всея Руси и слова не проронит, не то чтобы защиту подать.
Незнакомые реки вставали перед глазами, шумели северные ветры, с чужих
сабель срывались серебристые птицы,
но от этих видений веяло свежестью сто раз пережитой весны.
Не выдавая чувств, охвативших его, Саакадзе пытался выведать у
"старцев", с какой целью прибыли вместе с
Кантакузином Семен Яковлев и подьячий Петр Евдокимов. Неужели мирить султана с
шахом? Но это же гибель для
Грузии!
Епископ, разведя руками, отчего зашуршал черный шелк просторных
рукавов, отвечал, что послы еще не были
приняты султаном в Серале. А думы послов разгадать можно лишь по их словам.
- И во славу божью, придет время - разгадаем.
Саакадзе вперил свой стреле подобный взор в черноволосого "старца":
"Нет, не хитрит, значит, за монеты все, все
разведают - от луны до рыбы, как говорят персы".
Внезапно епископ разразился проклятиями:
- Да гореть этому послу франков в преисподней! Скользкий, яко уж, и не
понять - где божья правда, а где
сатанинская ложь. Добивается войны с Ираном... но нет ли тут подвоха? Не
возжелал ли хитрец с помощью сатаны
пробраться в доверие к послам Швеции и Голландии?
- С божьей помощью, не проберется... - растягивая слова, как смолу,
обронил "старец". - Не проберется, ибо...
- Патриарх вселенский Кирилл Лукарис, - подхватил другой "старец",
яростно взметнув бороду, - не верит
французу!
- Господь бог на небесах обитает, дьявол - в преисподней! -
многозначительно приподнял черные дуги бровей
третий "старец". - Де Сези до неба не достал - благочестия не хватило; в
преисподнюю кинулся - там Габсбурги ему
бочонками золото отмерили - не меньше, из-под венского напитка.
Саакадзе насторожился: "Где золото, там и кровь". Многое из его беседы
с послом франков становилось теперь
понятным.
"О чем же хлопочет посол? - удивлялся Моурави. - Какое дело Франции до
Ирана? Или серьезно задуман король
Людовик идти войной против Габсбургов? Тогда какое дело королю до Турции?.."
Была темная ночь, когда Саакадзе и "барсы" покинули дворец Афендули.
Дружинник скупо расплескивал свет
фонаря, и мрак, словно нехотя, отступал от бледно-желтых бликов, падающих на
неровные камни. Осторожно переступали
кони, ибо улицы Галаты ночью более опасны, чем непроходимый лес.
"Нельзя допустить оттяжки войны с Ираном! - размышлял Саакадзе,
привычно покачиваясь в седле. - Неужели
кто-то подкупил посла? Ведь он из-за дружбы с Габсбургами ссорился с патриархом
Кириллом и с послами других стран?
Каким средством помочь себе? Разве Саакадзе здесь всесилен? Но что за польза
Хозреву действовать во вред своей стране?
Смешная мысль!.. А разве князья Грузии не во вред своей стране действуют?
Золото! Власть! Алчность! - вот что пленило
собачьи души наших и всех прочих князей, ханов, пашей. А если и есть честные,
они теряются, как песчинки в пустыне, о
них говорить не стоит..."
Внезапно Саакадзе натянул поводья. Он вспомнил приторную любезность
везира Хозрева: "Значит, против меня
начал замышлять. Надо удвоить осторожность... Нет, не тебе, босфорский червяк,
ослабить меня войсками, не тебе
задержать мой поход на шаха Аббаса! Не тебе - ибо это во вред моей Картли!
Утро началось необычно. То ли солнце на что-то обиделось, то ли звезды
заспорили, только ни они не уходили, ни
