чернецом и тую лошадь разломил.
- Оторопел?
- Махнул обратью и сотворил молитву.
- А дух-то нечистый?
- Из конюшни побежал на передний двор к сеням, а в которую хоромину
вошел, того не видел.
- А рожею нечистый с кем схож?
- С Меркушкой.
- Полно те. В мыльне был?
- Ох, парил в мыльне и пуп, и кости правил. А толку?
- На Русь вернемся как, подмогну: Фомка, мой холоп, людей и лошадей
лечит травами, а те травы - богородицкая да
юрьева трава...
- Юрьеву траву пил, - безнадежно отмахнулся подьячий.
- С квасом надо, - наставительно сказал Яковлев, берясь за смокву, -
тихо и смирно.
- Учини подмогу, - глотая слюну, взмолился подьячий. - Дай бог дело
посольское разом свершить - да в путь.
- Бог дай! - И Яковлев заложил в рот горсть изюма. - И еще норишная
трава.
Подьячий завистливо глядел: "Ишь, как изюм уписывает!"
- А Фомка те травы дает пить от животной хвори и от грыжи?
- Грыжу заговаривает - и свечою горячею около пупа очерчивает, и зубами
закусывает, - и уговаривает грыжу у
старых и у младенцев.
- А как над грыжею глаголет?
- А вот как: "Не грызи, грыжа, пупа, и нутра, и сердца, и тела у..."
имярек. А над травами пальцем водит:
"Семьдесят суставов, семьдесят недугов и всякие недужки, праведный чудотворец,
утиши те болезни и притчю".
- Господи, умилосердися! Прибавь сил и разума в делах посольских - все
свершить царскому наказу да с отпускной
грамотой и легким сердцем Москву златоглавую узреть.
Подьячий хотел было осенить себя крестным знамением, но столкнулся со
взглядом перешагнувшего порог
Меркушки и в сердцах плюнул:
- Как я из конюшни вышел, не ты в хоромину вошел?
- Я.
- Чтоб тебе!
- Вины за собой не ведаю.
- Так ли?
- Так! Потому за христианина пришел ратовать, за казака.
- Православного?
- За донского атамана Бурсака Вавилу.
- А где... ох, бок заломило... казак? Схоронился где?
- На катарге султановой, цепью прикрылся.
Семен Яковлев ощутил, как мурашки забегали у него по спине: "Слыханное
ли дело! Против наказа царева встать!
Рухлядь! Москве со Стамбулом дружбу крепить, ворогов заодин под меч класть! А
донцы предерзки - турецкие корабли
ватажут, государеву имени бесчестие творят! Струги бы сжечь да клинки обломать
их!" И отрезал:
- Зря, Меркушка, тебе такое дело всчинать.
- Я не за сукна и парчу, не за корм и водку.
- Быть тебе в опале и жестоком наказанье!
- Привесть к Москве... ох, юрьеву траву б... безо всякие оположки и без
поноровки.
- Заодно ставь меня в Приказе сыскных дел! - рванул себя за ворот
Меркушка. - Перед окольничим!
- Поставлю! Он, Вавило, в Стамбул не шел пеш, на чайке, поди, по морю
рыскал!.. О-ох, не грызи, грыжа, пупа и
нутра...
- Вражья пакость! - орал Яковлев. - Пакость чинил!
- О-ох, пах горит! - кряхтел подьячий. - Вот тебе и Юрьев день!
- Сам-семь пьешь и ешь все государево! - надвигался на Меркушку посол,
а очи у него округлились.
Тесно стало, тяжко. Вот-вот кулак вспорхнет, и тогда...
Меркушка глядел исподлобья, таил огни, а сам жаждал кистенем пробить
большак в бору. Дух захватывало от
ярости. А посол все наседал, как ястреб на селезня. "Ух, сухоногий!" - буркал
Меркушка под усы и не отступал. А перед ним
неотступно, из мглы катарги, всплывало лицо Бурсака, отдавался в сердце звяк
цепей. Вспомнил о плети и обухе, вмиг огни
погасил, ярость схоронил.
- Не гневись, - вдруг спокойно сказал пятидесятник, - за досаду. Я с
Вавило Бурсаком знакомство в бою свел, оба на
земле грузинской за веру бились. Побратимы.
- То на земле грузинской, а то на воде турецкой.
- Ладно, против воли государевой не шкну. Потому холоп.
- То-то! Видишь вину свою?
- У-гу, как корчит подьячего.
- И помину впредь чтоб о казаке не было. И без того патриарху нашему,
святейшему Филарету, хлопот непочатый
край.
- Я ж без умышленья.
- Молчи да внимай. Турецкий посол, Кантакузин, требовал в Москве
казнить казаков за шкоды, а русский посол
Яковлев в Царьграде задурит: милуйте ушкуйника.
- Непригожа речь, винюсь.
- Добро. Сочтем, что спьяну...
Прошло с неделю. Неустанно расспрашивал Семен Яковлев приставов и
толмачей. А везир продолжал ублажать, с
арапами присылал лимоны, голубей, каштаны. А мог и не ублажать - значит, Турция
против Габсбургов и Сигизмунда
короля ятаган точит. А где ятаган, там и удар.
Все дни эти Меркушка ходил за послом по пятам, сдувал пылинки с
бархата, подносил чаши с шербетом, угождал
всячески. С хованской пищалью своей охранял посла в часы сна и бодрствования.
Выражение придал лицу молитвенное,
богу угодное. Осенял себя крестным знамением по всякому поводу: зевнет подьячий
- перекрестится, чихнет посол -
перекрестится. Украдкой вздыхал и пост соблюдал, что твой архиерей; подливал
масло в лампады, а свечку раньше, чем
зажечь перед Спасом, - лобызал.
Дивился посол, стал допытываться у Меркушки: "Пошто так благочинен? В
Девичий монастырь, что ль, собрался?
Иль бо в рай прямо?"
От ответа пятидесятник увиливал, скорбно вздыхал и отходил. Услугу за
услугой оказывал молча. Стал необходим
послу, как тень, - с нею привычно, без нее страшно.
После полдника как-то обтерев руки краем скатерти, Семен Яковлев
строго-настрого приказал Меркушке
сказывать: в чем кручина?
