Оказалось, нужно в пять раз больше, да в придачу - сильную руку.
Сильней же руки патриарха Кирилла нигде не
сыскать.
Ночью Меркушка не сомкнул глаз: "Так, может, одежку продать? А
может..." И задрожал аж, вскочил, схватил
пищаль и прижал к груди дар княжны Хованской. До третьих петухов колебался, к
первому свету ласково думал: "Знать, не
зря к пищали сей льнул Бурсак, еще на Тереке предчувствовал: выручит милая".
С зарей пятидесятник, как перед боем, вымылся, надел чистую рубаху с
петушками. Еще бы! С заветной пищалью
расстается! Скрыв под плащом ружье, он отправился вновь просить священника, дабы
оказал помощь в продаже оружия,
ибо не знал турецкого языка, боялся продешевить и тем сорвать выкуп.
Старый привратник ловко зажестикулировал, показывая, что священник ушел
в церковь служить молебен. Из
набора слов Меркушка понял одно, что молебен заказали богатые грузины с Кавказа.
Что-то посильнее стрелы кольнуло Меркушку.
На четыре голоса гудела звонкая медь. Вошел - нет, ворвался Меркушка в
церковь и... на миг остолбенел! "С нами
крестная сила! Наваждение беса! Но не смеет бесчинствовать в святом месте! Тогда
и впрямь Отар! А вот и одноглазый
Матарс, лишь на лбу побольше морщин. А вон Пануш, лишь снегом занесло виски... и
с ними еще и другие..."
Первый заметил его Матарс и обхватил железными ручищами. Оторопел
Меркушка, но его уже обнимали
взбудораженные "барсы", тормошили, выволакивали из храма.
- С очей на очи ставлены, а не верю! - конфузясь, лепетал Меркушка.
И вновь, как тогда, на Жинвальском мосту, едва успевал переводить Отар,
а что не успевал, и так было понятно.
"Барсы" уже подкидывали Меркушку.
- Вот и мне удалось выплыть из дыма кадильниц! - весело вскрикнул Дато,
протискиваясь к Меркушке. - А ты,
друг, откуда выплыл?
Вспомнилась им Москва, пожар, пир у боярина Хворостинина... и он,
разудалый Меркушка. Сколько дымов
рассеялось, сколько туманов осело, сколько туч пронеслось!..
На паперть выходили благочестивые греки с пистолетами, торчащими из-за
разноцветных поясов, легкие гречанки
в белых покрывалах прислушивались к веселым восклицаниям.
Узнав, что Меркушка "приплыл" с московским посольством, Дато немедля
заявил, что потащит его в дом Саакадзе
знакомить со всеми. И полюбопытствовал:
- Почему богомольцем нарядился?
Сначала Меркушка ощущал непомерную радость от нежданной встречи, но
упоминание об его паломничестве
сразу остудило, он печально махнул рукой:
- Гостить приду опосля. Друга выручать надо.
Выскочили на паперть и остальные "барсы".
- Друга?! Какого друга?! Где?!
- Постой, Гиви, раньше пусть все "барсы" обнимут побратима, который на
Жинвальском мосту смешал свою кровь
с нашей.
Отар торжественно перевел Меркушке слова Пануша, но Димитрий совсем не
торжественно стиснул стрельца в
объятиях и трижды облобызал, как близкого, ностевца. А за ним - Элизбар и
Ростом.
Лишь после этой церемонии Дато потребовал, не сходя с места,
рассказать: какой друг и в какую беду попал.
Выслушав историю о Вавиле Бурсаке, "барсы", словно ветром подкинутые,
рванулись было к воротам. Сейчас, ни
минуты позже, бежать на выручку! "Выкуп? Какой выкуп?!! И без него вытащим!.."
Но Дато и Ростом тотчас напомнили, что здесь не Картли, где отвага
может решить все. Здесь необходимы
политика, хитрость, монеты. И даже выкупать придется осторожно, и не самим. Это
сознавал и Меркушка, потому и не
скинул плаща и капюшона, сколько ни уговаривали "барсы".
Узнав, что Меркушка чуть было не продал пищаль, Гиви так разволновался,
что даже закашлялся. Дато, слегка
обняв Меркушку, решительно повел его в Мозаичный дворец: скоро после молебна
соберется вся семья; необходим совет
Моурави.
Прежде всего Меркушку поразила роскошь: "Чудно! В богатстве тонут, а
держатся запросто, словно со всей
голытьбой в родстве. Вот люди! А у нас бояре? И не подступись, ребра сокрушат.
Шапки бархатные, кафтаны парчовые, а
души - грошовые! К примеру, подьячий - то рукой за пуп, то за круп. А сам ни
крупный, ни путный. Так - пуповка,
пупырь!" Встряхнув копной волос, стал развязывать кожаный шнур плаща.
"Барсы" также были приятно удивлены, ибо, сбросив плащ, Меркушка
предстал перед семьей Саакадзе нарядным
стрелецким начальником с драгоценной пищалью через плечо.
- В круг, - закричали "барсы", - в круг!
Меркушка очутился посередине. Заиграли пандури, и с воинственными
выкриками "барсы" понеслись в
стремительной пляске, готовые выхватить пистолеты и разрядить их в воздух.
Веселье нарастало.
Проносили уже на подносах груды чуреков, изогнутых, как рога белых
быков, узкогорлые кувшины с вином,
только что перелитым из бурдючков и стремящемся в роги и чаши, мясо на
остроконечных шампурах, украшенных
красным перцем. Лишь ноздреватый сыр ронял слезы, но они казались росой на
зелени, окружившей желтоватые головки.
О деле речь завели после обеда; дружно подымались чаши за здоровье
Меркушки и его пищали. Узнав, что где-то в
северной слободе живет его мать, пили за ее долголетие.
Смущенный Меркушка не знал, куда девать руки, и, как утопающий за
соломинку, поминутно хватался за чашу:
"Кабы свои бражники, не великое дело! Осушай себе чару! Ломтем алтынным
