продолжал: - Сначала пашей на границе встретили самые знатные тавади в самых
простых архалуках. Они повезли послов не в Зугдиди, по удобной дороге, через
красивые места, а в пятидесятый мой запасной замок - по тропам в крутых
скалах, и когда те изнемогли, потащили их через заболоченные леса, выбирая
при переправах поглубже брод и с притворным сожалением наблюдая, как
разодетые паши погружались по пояс в мутную воду. Для ночлега избирали
хижины наибеднейших крестьян, где взамен постелей подкладывали изнеженным
сено, а к обеду подавали овечий сыр и зелень. Послы рассчитывали отдохнуть
от тягот странствия во дворце Дадиани, но и здесь их ждала печаль. Я, Леван,
встретил пашей в бедном одеянии, пригласил под тень дерева и, усевшись на
ветхом ковре, окруженный множеством воинов в шкурах, но вооруженных до
зубов, вежливо выслушивал вестников Стамбула... Дом я им отвел просторный,
но дощатый, не имевший дверей, а без крыши оставшийся по случаю прибытия
османов. Был веселый месяц частых ливней, и стамбульцы бегали из угла в угол
в поисках сухого места. В пищу я отпускал им ежедневно одну тощую козу, а
изобилие лепешек к такому мясу вообще излишне. Послы уже намеревались
позабыть закон о запрещении вина, но им приносилось такое, что при всем
желании они были вынуждены твердо соблюдать закон пророка и утоляли жажду
водой, как им это закон предписывал. И вот, проклиная нищенскую Самегрело,
паши клялись в Стамбуле, что владение Дадиани упоминается в суре корана, как
проклятый аллахом ад, а дикое обращение владетеля с ними доказывает
бесполезность его страны для Турции. Выслушивая пашей, султан, "падишах
вселенной", терял охоту просить об увеличении дани, перестал беспокоить
смиренного Дадиани присылкой высоких послов и обрушился на греков и
македонцев. Поэтому, высокочтимые гости, я и назвал Гуриели кичливым ослом,
ибо у него не проходит ни одной зимы без посещения приятных османов. И чем
больше он кичится, тем больше беднеет, а чем больше я сижу на ветхом ковре,
тем больше наполняются мои пятьдесят дворцов шелковыми керманшахскими
коврами.
"Нелегко будет справиться с таким хитрецом", - подумал Саакадзе и, хотя
спешил в Имерети, остался на трехдневное празднество, устроенное в его
честь.
Между мужским пиром, напоминавшим скорее разгул воинов на стоянке, и
пиром в покоях царственной Дареджан, второй жены Левана, состоялись конные
игры. Разодетые тавади и азнауры, блистая клинками, расположились по обе
стороны возвышения, где на керманшахских коврах восседали Дадиани и
картлийцы.
Лишь только светлейший подал знак, как с двух сторон вынеслись на
обширное поле две конные партии. На разгоряченных скакунах вместо чепраков
пестрели шкуры тигров, а седла были крепко пригнаны подпругами из тройных
ремней. Каждый наездник, как саблей, потрясал чогани - небольшой лопаточкой
- и стремительно несся на середину поля, где лежал мяч, обшитый золотым
позументом. Вырвавшись вперед, прославленный наездник, сын Липариани, на
всем скаку вкатил мяч на чогани, круто повернул и помчался к возвышению,
преследуемый кричащими игроками враждебной партии. Он подскакал к Моурави,
подбросил вверх мяч, который, упав на землю, отскочил, по точному расчету,
на чогани второго наездника той же партии. Резкий удар через плечо - и мяч
снова вылетел на середину поля. Бешено вертясь в седлах, игроки вновь
устремились за мячом, и их яростные выкрики перемешались с ржанием коней и
свистом чогани. Под поощрительный рев отчаянный Липариани опять завладел
мячом, вздыбил коня и взмахнул чогани. Мяч плавно описал круг и опустился у
ног Левана.
Не успели наездники спешиться, как был вбит длинный шест с серебряным
кубком на верхушке. Перед возвышением, по линии растянутого позумента,
выстроились верховые. По знаку светлейшего они рванулись к шесту, пуская
стрелу за стрелой. Но вот блеснул сбитый кубок, победитель подхватил его,
спрыгнул у возвышения и преклонил колено. Светлейший небрежно бросил в кубок
перстень...
Саакадзе высоко оценил искусство всадников и ловкость коней. Такая
конница может стать надежным прикрытием Сурами.
Лишь на третий день состоялась беседа Моурави с владетелем. Через
полуовальные окна струился чуть сладковатый запах рододендронов. Изобилие
турецких и персидских ковров сочеталось с древними сосудами, испещренными
затейливыми орнаментами и изречениями. Леван, любивший медленно обдумывать,
а потом стремительно выполнять, выслушал откровенные высказывания Моурави,
но продолжал безмолвствовать.
Умолк и Моурави: к такому началу серьезного разговора привык в Иране.
Самегрело была им разгадана: воинственна, но коварна; богаты князья - беден
народ; но все, от владетеля до нищего, жаждут боев ради славы и обогащения.
Вглядываясь в застывшее лицо светлейшего, Саакадзе не без удивления
припоминал вчерашний пир в покоях блистательной и коварной Дареджан.
