Что? Что это подступало? — даже спрашивал себя в седле. Попробовал немного придержать коня, но хотение — прочь из Москвы — гнало перед собой надобность что-то понять, и Отрепьев снова понуждал коня, давя ногами за подпругами, почти бросая повод.
— Ишь поскакал, безбородая лягва, — заговорила Сабурова, войдя в горницу надсенья, — и ходит, и ходит, разбойничек, ух, соблазн всея Руси! Только свёл животинку с ума, — катнула полом шёлковый клубок, успокаивая забежавшего под лавку зверя и полыхавшего двумя нерусскими деньгами из-под кистей покрывала.
— Смолкни-ка, Людка, не тебе его судить, — повелела раздумно царевна. — Несчастный, беспокойный человек…
У Людмилы от обиды выгнулись полные уста — и не смогли смолчать.
— Ой — несча-а-астный! Царство хапнул за один присест и не икнул! Вполне спокойный инок!
— Смешная дурочка, да разве царствовать — счастье у нас? Вот нашла счастье…
— А по-вашему — бедствие али нужда? — удивилась Сабурова. — Ну так давайте пожалеем мы его! Нас-то, самых счастливых, ему жалеть неча: мне давеча дверцей чуть лоб не раскрыл, да что — я-то неважная птица, с князей и повыше головушки метут… Ведь цимбалы-то не охотника сопровождают, — сильно понизила голос Людмила, — старшего из Шуйских отпевают. Вишь, кого уже…
Царевна больно укололась бронзовой иглой, но и не глянула на аметистовую капельку, быстро украсившую руку.
— Не сочиняешь ли? — всё не хотела верить подтверждению нечаянной своей догадки. — Тебя-то кто оповестил?
— Да разбалакалась заутро с конюхом вон здешним, — пожала Сабурова плечами, — с Крепостновым, он меня всё и пугал: мы, бает, с тобой, Люд, по полжизни сегодня теряем: не пускают со двора нас поглазеть, как последнего из Рюричан последних лет лишат.
Ксения резко встала, отметя вышивальную раму не жестом благочестивой девицы — швырком возмущённого отрока, если не мужика.
Фомка Крепостнов поил возле колодца из бадейки своего коня да приговаривал:
— Пей уж вдосталь, до дна и до вечера. Нонче мы отдыхаем — и царь, и слуга его, наш господин, все умчались, позабыли озадачить нас.
Около колодца Ксения умерила шаги — постаралась дышать ровней. Как бы не облюбовав ещё сторону для своего гулянья, даже приостановилась, сорвала кустик клевера у водоотводной канавки. Подойдя, бросила клевер в бадейку коню. Провела мягко ладонью по тёплой, бархатистой вые меринка и только тогда, тая дух, глянула на Фомку Крепостнова.
— Ладен мой горбунок, Аксения Борисовна? — разулыбался польщённый жилец. — Да ты не так его милуй. Вишь, он щекотливый у меня: как рассмеётся да зачнёт копытами кидать — враз не уймёшь. Вот — вся нега его…
И Фомка несколько раз по-хозяйски, садко хлопнул по шее коня, так что меринок, твёрдо толкнувшись зубами о дно бадьи и почерпнув воды в ноздри, гневливо зафыркал: ну ездок-человек, и попить путём не даст.
— Послушай, Фомка… Просила я тебя когда о чём? — спросила, бледнея, царевна.
— Господь с тобой, Аксения Борисовна, твоей ли милости нашу гадость просить?! Да я и не разрешу, — испугался и отступил конюх. — Надо чё — вели, сразу приказывай… Ну, конечно, лучше — дозволительного и непрекословного царю…
— Велю, велю, молчи, не продолжай, — тогда скороговоркой перебила Ксения. — Мигом ока наряжай коня!
«Слава-те, на вот-те», — покривился Фомка про себя, но вслух будто тоже заторопился:
— Чего проще, это мы вмах… А кудыждо седлаться-то? — будто на миг остановился, брови разняв, опростел лицом Фома. — В Бел-город, что ль, на рынок, али в Кремль? А может, не рыща зазря, мы тебе эту безделку и тут, в терему али в припасах у князя, найдём?.. Надоба-то в чём?
— Да безделушка сущая — нужен мне твой государь, — отвечала смиренно царевна. — Скачи, Фома, ради Христа! Вороти ко мне охотника, нагони на Москве ещё — скажешь… я зову.
— Неужто уж соскучилась, голубушка? — изумясь, засмеялся Крепостнов. — Обожди, сердешная: потешится, отдохнёт Дмитрий Иванович наш и возвернётся, куды денется?
— Нет, я соскучилась! — настаивала Ксения. — Не умирай, Фома, седлай коня!
— Ну так раз так, — покорился Крепостнов. — Будет уркать-то, глот! — раздосадованно гаркнул он на меринка, за науз воздел его голову над бадьёй. — Ишь надулся, татарский бурдюк, как службу сполнишь?
Фомка ещё медлил. Взял бадью, плесканул в водосток:
— А коли царь-то не послушает, не повернёт, Аксинь Борисовна? Может, он и признать не захочет меня?.. Да и не поверит царь! Чай, он уж на Сокольники настроился, а тут… пойми.
— Он повернёт!
— А не передумаешь, не смилуешься, радость-госпожа? Рассуди — ведь у тебя полюбовная блажь, а меня в кнуты дадут, коли там что не так, не эдак…
Ксюша быстро свертела с пальца лучшее колечко — жаркий лал, протянула Фоме Крепостнову:
— Царь этот камень признает — поверит тебе. А сослужишь службу — перстень оставляй себе в награду, только не веди время, оттаивай, Фомушка, мороженое чудо!
