Но жильца как подменили: вместе с уразумением неслыханной ярчайшей платы за работу Фома наконец проникся страшной важностью своей поездки: в его руках мелькнули — пахва, потник, бурое седло, соловый[141] конь, трехзмейная ногайка… — и не успел меринок хвостом во второй раз махнуть, как вынес Крепостнова за ворота.
Торжественное выражение для встречи чуда медленно сползло с лица Отрепьева, стремглав взлетевшего под свод надсенья, — обнажило смуту и досаду пуще прежних.
— Конечно, палата светла да щелями утла, — усмехнулся, поведя глазами окрест Ксении, и уже не возвращался взором к ней. — Зёва я, недосмотрел… Хотя чужой роток указом не задёрнешь. А раз уж узнала — так скажу: ты, милая, сама премудрая царёва дочка, должна бы понимать. — Весь привалился к стенке. — Умысел Шуйских доказан. В какой земле непримиримых тристатов[142] щадят? А я гублю из них одного старого заводилу, шапка на нём давно дымит. Земля в Кремле уже под ним урчит — есть просит.
— А ты не тронь! Ведь видишь — недолгие лета ему летовать, — на своём твёрдо стояла и ходила кругом перед татем-царём, вся дрожа… — Разве ж такой в силах что сковать? Может, брякнул что неосторожно на заднем дворе. По стариковской привилее[143] — не кривить душой, взял да назвал самозванцем и Гришкой тебя… Так ведь то многим ведомая и простая, как… полено, правда! Ты-то знаешь! Об этом уже и собаки не лают. Только доносчикам нет перевода, они тебе что надо наплетут…
Отрепьев сел — страстная торопливость, с которой Ксения убеждала его спасти Шуйского, опережая княжью казнь, передалась и ему. Отрепьев теперь сам невольно торопился втолковать возлюбленной, что беречь князя как раз ни к чему.
Удары накр пропали за Чертольем…
Ксения зажмурила для мужества глаза, прибегая к последнему:
— Если крёстного погубишь… ты лучше забудь, как меня зовут.
И Отрепьев зыркнул первый раз в её лицо, припечатался к лавке.
«Вообще, что сказала-то, крестная сила? Если погубят, то… А если — всего-то делов — старикана прощу, уже и не смей забывать! — светлой лёгкой картечью влетело в Отрепьева, и прежнее знамя воспрянуло в нём. — Что этот хищный сморчок для неё? Повод, проба, причуда! Она же в первый раз со мной, как девка с парнем, говорит!»
Царь мягко встал:
— Ладушки. Лада меня уломала. Ан по-твоему быть.
Строя с трудом державный шаг, прошёл по комнатке к окну. Персидский зверь, высунувшийся было из-под лавки, убрал назад предосторожную голову.
— Эй ты, кто там?! Фома! Не рассупонивай коня! Смотри! Лови! — Отрепьев метнул в слугу, кинувшегося под окно, своим дорожным колпаком — с опушкой из серебряного соболя и лучезарным орехом с пером впереди. — Мчи — маши им, ори — дорогу царскому гонцу! На Пожаре Басманову шайку покажешь: мол, Шуйскому льгота выходит, царь миловал. Дьяков, какие там есть, в Кремль гони и сам в оборот жми — сказаться: поспел али как?.. Стой! Фома, не поспеешь, хоть сам там на плаху ложись, постигаешь?
Окончив распоряжение, царь присел над персом на скамеечку и, уперев в клёпку сабли подбородок, изготовился ждать.
— Не убьётся? Успеет? — невольно спросила царевна, прислушиваясь к бешеному ходу всадника, покинувшего двор.
— Едва ли… Но может и то и другое успеть, — отозвался ободряюще монарх.
Стали ждать. Кисея на двустворчатых окнах висла без шевеления, но откуда-то веяло — с нижней ли сенницы? — простыми и сладкими травами. Внизу — ни петух не взыграет, ни пёс не лайнет. На близкой усадьбе скрипел блоком с цепью колодезь — так нарочито медлительно, словно обстоятельно обсказывая всем своё и всем обещая такое же последовательное большое разочарование. Или он только возвращал погорячившиеся стрелки времени на их старое место?..
Ксения присела было вышивать — стежками цедить через зендень время, но работа не заладилась: потревоженный домовой вязал тишком узлы, нитка рвалась.
С площадки гульбища заглядывала в окно Сабурова, мерцал из тьмы под лавкой перс, немного выходил на свет и снова поворачивал в убежище.
«Невозможно быть, чтобы именно я был казнён! Потому как нельзя-то казнить именно меня! Нет, так дела не деются! Я стар летами, древен родом, всей Москвой чтим… Хоть как дядю мово, при молодом Годунове, по крайности бы — тихо монахом остричь, ну, отослать подале, а там через год — ну, через полгода — бесшумно прищемить. Вот же примерно как по хитроцарственной науке полагается управиться со мною! Ужели на престол и впрямь вскарабкались одни беспутные мальчишки, смешали всё по неумению?»
Мозг Василия Ивановича Шуйского за шатающимися прутами передвижной клетки рассуждал отрывисто и чисто — почти собачий, чувственный, ещё искал спасение хозяину в его роковой час.
