— Ладно, и так и по-другому уже долго. Хватит, — сказал палач и пнул на выдохе калитку, но чуть не опрокинулся с вынесенной ногой. Тогда он поднатужился опять плечом, рядом упёрся в дверь Басманов, потом ещё Васька Голицын: бревенчатый ворот стоял как закопанный.
Басманов обошёл сбоку помост, приник к длинной щели и разглядел: калитка изнутри припёрта четырьмя мощными кольями — на одном из них, для вящей прочности, сидел князь Шуйский.
Басманов тихо застонал — толкнулся в верхнее бревно лбом. Шуйский, услыхав его стук, живо вскочил и, подхватив с земли ещё один из сваленных сюда городниками хлыстов, побежал с ним на поддержку боковой стены. Но распознав Басманова, как бы немного смутился и пролепетал:
— Кого позвать?
— Скажите милостиво, это не терем бояр Шуйских? — подпел Басманов, но тут же вползлобы посоветовал: — Дуру-то не валяй, Василий Иванович! Выйди сам подобру-поздорову. Смотри: эдакой смертью ты и смерть свою, и всю жизнь посрамишь без остатка.
— Ах, Пётр Фёдорыч, Фёдорыч Пётр… — затосковал, отвечая, старик. — Ведь ты малявчик спроть меня — ни михиря не понимаешь ни в жизни, ни в смерти! Я-то сам шестую гривну разменял, а только нонича цену житья счёл. Я теперь одного мигновения глаз, капли из ручья часов, вам просто так, за здорово-помрешь, не отдам! А кабы ты сей цене был учен, дружок мой Петруша Басманов, уж отсчитал бы мне весь счёт назад — хоть в долг! Ибо чужой живот — богатство, кое не получишь отымая, но токмо — щадя! Токмо — одалживая и кабаля!
— Ты бы вышел оттуда, Василий Иванович, — предложил Басманов, — и всем рассказывай.
— Ведаю теперь, как жить! Хоть от начала начну, а ты говоришь: помирай! — не слушал мятежник воеводу — громко мечтал, заставляя слушать, кого мог. — О-эх, начни я сызнова, разве бы такожде жил, куда лез бы? О нет, да… я остался бы под бородой и жирами дитём: просто всем на радость глядел бы окрест, дышал… может, понюхал бы что да в дёснах растёр! О внял бы ты, Басманов, как же любо мне всё ваше естество! Вот сызмальства людям-то бы, Петя, в соподчинении возлюбленном ходить, а не сапы[145] рыть друг дружке! Не козни строить — из корысти малой, а гордыни прямо сатанинской!
Возле Басманова священник тоже припал к щели со своими наставлениями:
— Окстись и изыди вон, седовласое чадо! Припозднилось скучать о греховной земле! Тебе бы уже постеречься жупела геенского, поалкать о небесех!
— Уйди, святой отец! Отойди от греха как можно дальше! — взъярился вдруг Шуйский. — А то как садану жердиной через щель — самого в дорогу соберу! Сроду и стерёгся, и стихи читал, хоть теперь, поп, ослобони! Не знаю ничегошеньки, что там у тебя на том невидимом свету, и видеть не хочу!
Голицын суетился с другой стороны помоста: он принёс палачу его топор с требованием разбить калитку. Палач приосанился, став ещё длиньше, и, сложив руки на животе, заявил — с пониманием, сколько это стоит:
— С деревом дела я не имею. Просто моё мастерство тоньче. Я умы у человеков обрубаю. Умственное у меня, как не поймёшь ты, ремесло…
Голицын, заругавшись матерно, подшвырнул стрельца из стражи к топору. Страж, три раза смазав по бревну, покрылся влагой и ослаб. Расправный топор рассчитан был на один вольготный взмах богатыря — ни для чьей другой заботы.
У караульных стрельцов, как на грех, не оказалось с собой бердышей или дротиков, только — ради опасности торжества — посеребрённые сабельки да способные пистоли.
— Глядите! — заметил и Шуйский. — Даже топор ваш и плаха моя против вас! Это знак! Басманов, отправляй нарочного к царю — знак был, старика надо помиловать!
Между тем Москва за кругом стрельцов, вначале не придавшая значения уходу осуждённого под плаху, принявшая это, может, за какой-нибудь новейший судебный обряд, постепенно разгадала его смысл. Лениво запрокидывала шапки и тянула рты, следя за хлопотами воевод и царапаньем стрельцов вокруг помоста.
— Глянь, Кирша, во боярин-то засел! — уже вдохновлялись брехословы-смельчаки. — Скоро топерь не выйдет!
— А ты не так думал, Мокейша? Разе обеды боярские скоро выходят?!
От крикунов по жёсткой целине толпы пролегли первые весёлые бороздки.
— …Да не в том смысел, Кузьминишна: он же ишо не приступал — он терпит, выжидаит! А как стрельцы отважатся на приступ — вот тут он присядет в аккурат! Начисто неприятеля сметёт!
— Энти-то, вишь, уговаривают, — никак, прельщают чем? Да куды! Он там — што атаман в станице, голыми клинками не возьмёшь!
Смех, прыгающим звонким плугом всё быстрей переворачивая, обновлял пустырь. Грозное дело, для которого людом покрылся пустырь, будто скрывалось пугливо из виду, пропадало на краю души людской…
Василий Голицын, чувствуя волны позора в чреслах от веселья наблюдателей, уже не скрывал бешенства. Подскочил к человеческому краю, крикнул, торопя кого-нибудь передавать ему топор или кайло.
Последние его слова поглотила разыгравшаяся ненасытно смеховая жадность зрителей.
Один с виду положительный мужик в первом ряду позвал Голицына:
— Уговор, барин, — пятиалтынный вперёд!
