– Ишь, заспалась. Не иначе как с неги… – упрекнув, ущипнул ее отец Яков.
– Неуемный он. Уморил. Потому и спала как убитая, – оправдывалась она.
– Уморил… – осуждающе повторил за ней протопоп. – День с ночью спутали. Али уж стыда нисколь нет?
Царевич Алексей спал, смачно прихрапывая, может, по присказке, и правда что разговаривал во сне с богом.
– Эй, вьюнош!.. Алексей свет Петрович, царство небесное так проспишь, – тормошил его протопоп. – Опамятуйся, милок. Сугубое дело приспело.
Морщась от недовольства за эту побудку, Алексей с трудом разнял слипшиеся веки и нахмурился, взглянув на своего духовника.
– Пошто всполошился?
– Всполошишься, вьюнош, и ты, – с многозначением причмокнул отец Яков губами. – Поздравления торопись принимать с победой неслыханной.
– С какой?
– Шведа отец твой наголову разбил.
Алексей спустил с кровати босые ноги, недоумевал:
– Как так?
– Так вот. Похоже, помимо божьего произволенья ту баталию царь провел. Одолел силу свейскую. В Москву скорей торопить, чтобы велеть победу праздновать. Дознается ведь отец, как ты такую весть воспринял. По Москве слух о победе прошел, и она радостью вся бурлит, а ты упрятался тут со своей Афроськой, ничего знать не знаешь. Гляди, худо будет. Помнить надо, что сей день не без завтрешнего, и теперь вот-вот царь нагрянет, чтобы в первопрестольной свою победу торжествовать. С каким видом привечать его станешь?
«Значит, не король Карл отца побил, а отец – его, – с унынием уяснял Алексей. – И надо радостно встречаться с ним?..»
Не на чем было сорвать злость – обломил отросший ноготь на пальце, задохнулся, закашлялся. С какой безотрадной вестью явился к нему духовник и еще велит по сему случаю особое довольство перед народом выказывать.
– Обязательно, вьюнош, так, – твердил ему протопоп. – Возглашай: день Полтавы – день русского воскресения. Ты – заглавный человек на Москве и вели, чтобы всю неделю без устали во все дни колокольный звон шел, как на святой неделе бывает. Чтобы даже девок и женок звонить допускали. Из пушек вели палить, для народа по улицам столы чтобы ставили, кормили бы всех и поили, а вечером – огни потешные жечь вели. Подумай вкупе с боярами, как еще лучше празднество обозначить. От своей лежебокости на ноги крепче вставай Так-то вот, вьюнош. Не случилось пока, как хотели мы, значит, станем иной поры ждать, но супротив ветра никак дуть не моги. Ни-ни-ни… – вразумлял и предостерегал духовник Алексея.
Хотя и неохотно, но вынужден был царевич с ним соглашаться.
– А где ныне отец?
– Кто про то ведает? Может, еще там, под Полтавой, порядки наводит, а может, как раз сюда едет. В Петербург ему допрежь Москвы ходу нет, сперва она на пути. Так что ты поторапливайся, милок.
Опять, значит, из-под отцовской руки на жизнь смотреть надо будет, – вот проклятье какое!..
Живя на протяжении двух лет в Преображенском дворце, никем и ни о чем не понукаемый, Алексей стал чувствовать себя настолько повзрослевшим, что решил сопротивляться отцовским требованиям, ежели тот снова вздумал бы принуждать к чему-то. К нему, царевичу, обращались взоры всех, кто, как и он сам, был недоволен вводимыми царем новинами, радостно отмечали, что государь-батюшка Алексей Петрович не любит немцев, а рязанский митрополит и местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский, надеясь непременно увидеть лучшее будущее России, в своих проповедях обращался к святому Алексею – божьему человеку, призывая его сохранить своего тезоименинника, «особенно заповедей божиих хранителя и преисправного их последователя, нашу едину надежду» – так отзывался о нем, о царевиче, прославленный митрополит.
Вроде бы все ладно было: недовольный отцом Алексей искал общества других, тоже недовольных царем, и легко находил их, а они находили его. И вот уже тайком на людных площадях шептали один другому московские и заезжие из других мест люди, что царевич окружил себя благочестивыми единомышленниками и ведет борьбу с боярами, предавшимися богоотступнику царю Петру, явно что не русскому, судя по всем его повадкам.
– Ты что думаешь, почему царь в Москву не едет? Военными делами занят?.. Упокойный государь Алексей Михайлович тоже войну вел, а из своей столицы никуда не отлучался. А почему царь Петр тут не живет, я тебе открою: не наш он, боится, что на Москве люди зараз это узнают, как только взглянут на него. Они ведь помнят, каким взаправдашний царь был. Того он и страшится.
– Вроде и нам такое слышно было. Говорили, что он – чужой.
– В том все и дело, друг.
Бежавшие из Москвы и уцелевшие от жестокой расправы стрельцы рассказывали, что в те мятежные дни, когда они бунт учинили, имели намерение сжечь Москву, дочиста истребить всех немцев вместе с царем Петром и возвести на престол царевну Софью до совершенного возраста царевича Алексея. А теперь он, Алексей, и без того к своим полновластным годам подошел, только и остается, чтобы кто-нито да где-нито царя Петра прикончил, а скипетр и державу вручил бы новому царю Алексею. Да он и сам те царские доспехи заберет, только бы отца поскорей в поминанье за упокой довелось записать.
