Вчерашним днем царевича наши ребята видали. Гуляет он по Москве вместе с донскими казаками и договаривается с ними, чтобы, как только завидят они боярина обритого и он, царевич, мигнет, так чтобы казаки того боярина в ров или в речку кинули.
– Ври больше! Никаких казаков в Москве в помине нет.
– Не я вру, другие так сказывали.
– Ну, сталоть, те, другие, врут. За что это боярина в ров либо в речку кидать, когда он сам на царя зубами скрипит.
– Так. Истинно. А царевич, сказывают, говорит, что царь-де мне не батюшка родной да и не царь он вовсе, а подменный человек.
Самым главным и доверительным лицом был у царевича его духовник протопоп Яков Игнатьев, люто ненавидевший Петра. Он постоянно напоминал Алексею о его матери как о невинной жертве отцовского беззакония и все сильнее накалял злобу сына на отца. Волевой, богословски хорошо начитанный протопоп сумел завладеть душой и сердцем своего духовного сына, а для большей преданности заставил его поклясться на кресте и евангелии, что беспрекословно будет слушаться своего духовного отца в большом и в малом, считать его главным судьею всех дел и помыслов и следовать во всем его советам. При содействии протопопа появилась в Преображенском дворце дворовая девка Никифора Вяземского рыжеволосая Ефросинья. Пришла показать себя Алексею, да с того часу и осталась при нем.
Не раз протопоп засиживался у царевича и говорил о том, какое облегчение получили бы все русские люди при перемене царствования.
При перемене… Это означало лишить трона отца, освободить из монастырского заточения мать, покончить с утомившей народ войной, не ища никаких выходов в чужое Балтийское море.
– На что оно нам? – недоуменно пожимал плечами отец Яков.
И Алексей был согласен с ним. Видел он тот болотистый чухонский край и не чаял как вырваться из него. Он любил Москву, будучи в приятном сознании того, что и Москва любит его, своего царевича. Хорошо еще в Ярославле и Владимире. Там в церквах и соборах, как и в Москве, блистающие позолотой и драгоценными камнями иконостасы, там душеспасение и всяческая благодать.
По Москве и за Москвой передавались рассказы и пересказы о том, что царевич Алексей постоянно читает святое писание, знает весь круг церковной службы, чтит боголепие, не то что его отец – бесоподобный рачитель всешутейших, всепьянейших да шумнейших соборов, в коих кощунственно называет себя дьяконом. Слухи о благонравии царевича разносились по церковным приходам и монастырям, и все лучшие чувства людей, озлобленных на царя Петра, обращались к его наследнику. Тяжело теперь, при отце, – легче будет потом, при сыне. Не вечен же царь Петр.
Алексей отводил душу со своим духовником и захожими в Преображенский дворец чернецами, приходившими поклониться «надежде русской» и воочию убедиться, что не похож он на своего батюшку, столь солоно пришедшемуся всей иноческой, чернорясной братии. Для ради свидания и вящей близости с царевичем приносили с собой зелено вино.
– То – не грех. Володимир святой когда Русь крестил, возвещал, что веселие ее есть пити, – ставил забредший к Алексею монах склянницу выдержанного пенника, да нередко и духовник отец Яков тоже приносил хмельное, и они, выпив да закусив, запевали канон или тропарь, не считаясь с тем, что голоса шли вразнобой.
В компании с протопопом часто стал появляться у Алексея бывший сержант гвардии Александр Кикин, Он в прошлом был денщиком царя Петра и вместе с ним обучался в Амстердаме строительству кораблей. Кикин клятвенно заверял, что он – самый верный из верноподданных его, царевича Алексея, а захмелевший царевич благосклонно похлопывал Кикина по плечу и хвастливо говорил:
– Будто ты один такой. У меня в армии сам фельдмаршал Борис Петрович Шереметев и многие прочие генералы и офицеры – мои друзья. Всегда за меня постоят.
– И все свято верующие, – добавлял протопоп.
– И раскольники, – подхватывал его слова Алексей. – Я знаю, чернецы мне говорили. И на Керженце которые, и там, далече, – показывал он куда-то рукой. – Словом, где холод живет. За Архангельским городом.
Не только в Москве или на Керженце, но даже в Германии было известно, что царевич окружен людьми, возбуждающими в нем все большую неприязнь к отцу и ко всем его нововведениям.
Вместе с протопопом Яковом как раз вчерашним днем приходил Никифор Вяземский и, выставляя на стол штоф пенника, весело спросил:
– Примешь гостей, хозяин?
– Приму с большой охотой, – радушно встретил их Алексей.
– Девка моя не сильно у тебя загостилась? Может, ей на отдых пора, – посмеивался Вяземский. – Или еще подержишь?
– Подержу еще.
– Ин ладно. За передержку с тебя не взыщем.
Изрядно выпили, и даже лишнее, потому как Алексей ни с того ни с сего стал вдруг обиды вспоминать, когда-то причиненные ему учителем Никофором Вяземским в самом начале азбучного обучения.
– Что ж из того, что строгим был, мне дозволялось так, – оправдывался тот.
– Ишь, что сказал: дозволялось! – кривил Алексей губы. – И розгой стращал, – напоминал он Вяземскому.
– Стращал и розгой, чтоб слушался.
