– Итак, хозяин, теперь вам представляется возможность доказать, что вы мастер не только на мелкие починки, всегда удовлетворявшие учи… то есть меня, но можете также сшить пару хороших башмаков.
– С нашим удовольствием, господин учитель, с нашим удовольствием, – отвечал Риндфлейш смиренно и старательно, словно первый ученик.
– У меня хоть и имеется две пары башмаков, но при нынешней слякоти не мешает обзавестись еще лишней парочкой прочной, теплой обуви.
Риндфлейш уже стоял на коленях и снимал мерку. В зубах он держал карандаш и в ответ мог только мычать.
– С другой стороны, это время года всегда несет с собою что-нибудь новое для нашего города, в смысле духовных развлечений, например, а человеку они очень даже нужны.
Риндфлейш поднял на него глаза.
– Повторите еще раз, господин учитель. Да, да, человеку очень даже нужны. Наша община принимает это во внимание.
– Так, так, – буркнул Гнус. – Но я подразумеваю посещения нашего города достойными, выдающимися личностями.
– Я тоже так полагаю, господин учитель, и наша община держится того же мнения; завтра она созывает всех братьев во Христе на молитвенное собрание, на котором выступит прославленный миссионер. Вот как обстоят дела.
Гнус понял, что подобраться к актрисе Фрелих будет очень затруднительно. Он подумал и, не найдя больше окольных путей, двинулся напролом.
– В Обществе поощрения искусств нам тоже сулят, так сказать, выступление знаменитости, некоей актрисы… Впрочем, вам это известно не хуже, чем мне, любезный.
Риндфлейш молчал, а Гнус в страстном нетерпении дожидался ответа. Он был убежден, что человек у его ног начинен всеми необходимыми ему сведениями, надо только их из него выудить. Актриса Фрелих была пропечатана в газете, о ней говорили в учительской, ее имя красовалось в окне Кельнера. Весь город знал о ней, кроме него, Гнуса. Любой горожанин лучше, чем он, разбирался в жизни и в людях. Гнус, сам того не сознавая, спокон веку пребывал в этом убеждении и теперь был уверен, что сапожник-гернгутер сообщит ему все сведения о танцовщице.
– Она будет танцевать, любезный. В Обществе поощрения искусств. Воображаю, сколько туда набежит народу.
Риндфлейш кивнул.
– Люди и сами не понимают, куда бегут, – тихо и многозначительно отвечал он.
– Она танцует босиком, любезный. Прямо скажем – редкостное искусство.
Гнус не знал, чем бы все-таки пронять сапожника.
– Вы только подумайте: босиком!
– Босиком, – отозвался Риндфлейш. – О-хо-хо! Точно жены-амалекитянки, плясавшие вокруг идола!
И подхихикнул, единственно из смирения, так как темный человек дерзнул украсить себя словами Священного Писания.
Гнус досадливо ерзал на стуле, как будто слушая перевод нерадивого ученика, который вот-вот «сядет в лужу». Потом уперся кулаками в спинку стула и вскочил.
– Хватит уж вам снимать мерку, любезный, скажите мне без обиняков – вперед без стеснения, – приехала уже актриса Фрелих или не приехала? Вам это должно быть известно.
– Мне, господин учитель? – Опешивший Риндфлейш выпрямился. – Мне? Про танцовщицу?
– Вас от этого знания не убудет, – нетерпеливо добавил Гнус.
– О-о-о! Да не коснется меня грех высокомерия и самовозвеличения. Я готов возлюбить во Господе босоногую сестру мою и буду молиться, чтобы Господь судил ей жребий великой грешницы Магдалины.
– Грешницы? – надменно переспросил Гнус. – А почему вы считаете актрису Фрелих грешницей?
Сапожник стыдливо уставился в навощенный пол.
– Ну конечно, – заметил вконец раздраженный Гнус, – если бы ваша жена или дочь вздумали избрать себе карьеру актрисы, это было бы вам не по душе. Но в иных кругах, с иными нравами… впрочем, кончим этот разговор.
И он сделал жест, говорящий – нечего в четвертом классе заниматься предметом, подлежащим изучению разве что в восьмом.
– Жена моя тоже грешница, – тихим голосом проговорил сапожник, сплетая пальцы на животе и набожно подъемля взор к небу. – И мне самому следует восклицать: Господи, Вседержитель наш, прости нас, повинных в плотском грехе.
Теперь уже изумился Гнус:
– Вы и ваша жена? Да ведь вы же состоите в законном браке.
– Конечно, конечно! И все же мы повинны в плотском грехе, а Господь наш дозволяет его лишь…
Риндфлейш приготовился открыть какую-то тайну, отчего глаза у него сделались круглыми и белесыми.
– Ну… – снисходительно поощрил сапожника Гнус.
В ответ послышался шепот:
– Мало кому дано знать, что Господь дозволяет это лишь для того, чтобы приумножать сонм ангелов в небесах.
– Так, так, – пробурчал Гнус, – очень мило, конечно.
Он, усмехнувшись, поглядел на просветленный лик сапожника, но тут же подавил усмешку и собрался уходить. Теперь он уже верил, что Риндфлейш и вправду ничего не знает об артистке Фрелих. Риндфлейш, вернувшись мыслью к земной жизни, спросил, какой высоты делать голенища. Гнус рассеянно ему ответил, благосклонно, но торопливо откланялся его семейству и быстро зашагал домой.
