– Опять – как говорится, в свою очередь, – решили насладиться искусством? Правильно, Пойдемте-ка и еще раз повторим все пройденное вами; у меня таким образом явится возможность узнать, сколь значительно вы преуспели в данной области.
И, так как все трое замерли на месте, явно страшась этой интимности с тираном, добавил:
– Мое приобретенное таким образом мнение о вашем общем развитии может в известной мере – я бы сказал – повлиять на отметки следующего семестра.
Он потянул Ломана за руку, а двум другим велел идти впереди. Ломан нехотя поплелся с ним рядом; но Гнус немедленно заговорил про его песнь о луне.
продекламировал он. – Любовь, как понятие абстрактное, плакать, разумеется, не может. Но поскольку вы в этом понятии персонифицируете ваше душевное состояние и поскольку вся поэтическая субстанция отделяется от вас, чтобы лить слезы на берегу выдуманного вами моря, пусть будет так. В качестве наставника я лишь позволю себе присовокупить, что упомянутое душевное состояние отнюдь не пристало ученику шестого класса, да еще ученику с весьма туманными перспективами относительно перевода в следующий класс.
Ломан, испуганный и оскорбленный тем, что Гнус своими иссохшими пальцами выхватил кусок его души, поспешил сказать:
– Все это, господин учитель, от начала и до конца поэтическая вольность. Ничего не значащий пустяк, l'art pour l'art[209], если вам известно такое выражение. Душа тут совершенно ни при чем.
– Пусть так, – отвечал Гнус. – Впечатление, которое ваши стихи произвели на публику, является – суммирую – исключительно заслугой талантливой актрисы.
Упоминание об артистке Фрелих пробудило в нем чувство гордости; чтобы не дать ему вырваться наружу, он даже задержал дыхание и поспешил перевести разговор. Попрекнув Ломана склонностью к романтической поэзии, он потребовал от него более усердного изучения Гомера. Ломан утверждал, что немногие подлинно поэтические места у Гомера давно превзойдены. Собака, издыхающая при возвращении Одиссея, ничего не стоит по сравнению с собакой в «Радости жизни» Эмиля Золя.
– Если вы слыхали о таком произведении, господин учитель, – добавил он.
В конце концов разговор перекинулся на памятник Гейне, и Гнус, чтобы отомстить Ломану, повелительно крикнул в ночь:
– Нет! Никогда!
Они подошли к городским воротам. Гнусу надо было свернуть в сторону. Но он этого не сделал и, очутившись на темной лужайке, велел приблизиться Кизелаку.
– А вы догоните-ка своего дружка Эрцума, – сказал он Ломану. В настоящий момент его более всего тревожил Кизелак. Семейные обстоятельства этого гимназиста наводили его на подозрения. Отец Кизелака, портовый чиновник, обычно работал по ночам. Кизелак говорил, что живет у бабушки. Гнус опасался, что дряхлая старуха вряд ли способна ограничить ночные похождения внука. А ворота «Голубого ангела» еще долго будут стоять открытыми.
Кизелак, учуяв, что волнует Гнуса, поспешил заверить:
– Бабушка бьет меня.
Фон Эрцум, с которого Гнус не спускал бдительного взгляда, опустил судорожно сжатые кулаки и тихо сказал Ломану:
– Не советую ему заходить так далеко. Всему на свете бывает конец.
– Надеюсь, что конца еще не предвидится, – отвечал Ломан. – Эта история нравится мне все меньше и меньше.
Эрцум не унимался:
– Слушай, Ломан, что я тебе скажу… Мы здесь, можно сказать, одни, до дома вдовы Блос не будет ни фонаря, ни полицейского. Сейчас я обернусь и стукну этого типа – надеюсь, вы не станете меня удерживать… Такая, такая женщина в лапах у этого негодяя, у этого спрута! Ее чистота… Сейчас я ему покажу!
Запальчивость фон Эрцума возрастала оттого, что Ломан не разделял ее. Но сегодня он не стыдился своих угроз, ибо чувствовал себя способным привести их в исполнение.
Ломан медлил с ответом.
– Если ты его убьешь, это, конечно, будет грандиозное событие, тут спорить не приходится, – устало проговорил он. – Все увидят, что кто-то наконец решился на смелый жест – распахнул двери; а то ведь наш брат только и знает, что стоять в страхе: вдруг дверь откроют изнутри и стукнут его по лбу.
Ломан замолчал, напряженно дожидаясь, что Эрцум скажет ему в лицо: ты любишь Дору Бретпот. Мысленно он уже брался за ружье, которое лежало наготове для этого случая… Но его признание растаяло в воздухе.
– Другой вопрос, – Ломан скривил губы, – сделаешь ли ты это… Ты ведь тоже из тех, что ничего не делают.
Фон Эрцум рванулся назад. Ломан ясно увидел – фонарь вдовы Блос был теперь уже близко, – что в глазах друга мелькнуло безумие. Он схватил его за плечо.
– Без глупостей, Эрцум! – И принял равнодушный вид. – Это же немыслимое дело, к подобным вещам не относятся серьезно. Ты только взгляни на этого человека. Таких не убивают. При встрече с ним можно разве что пожать плечами. Неужто ты хочешь, чтобы тебя пропечатали в газетах рядом со стариком Гнусом? Конфузное соседство!
Горестная злоба Эрцума мало-помалу улеглась. Ломан слегка презирал его за то, что он вновь стал безопасен.
