Балтазар взял себя в руки либо счел, что его духовный настрой уже получил достаточное выражение. Без сдержанного рыдания, которое понравилось бы его внуку как самый удобный переход, он заговорил:
– Первый мне не удался. Ты, мое дитя, наверстаешь то, что я планировал для него. Во всяком случае, ты положишь начало иному отношению к деньгам. Ты отказываешься также и от продолжения рода?
– Ты про любовь? – удивился внучек.
– Да, так это называют, – прозвучал холодный ответ.
Андре задумался, прежде чем решил быть откровенным:
– Из лени, как и от денег.
– Я бы предпочел, чтобы у тебя были более убедительные доводы!
Андре воспринял упрек и счел за благо прибегнуть к самоуничижению:
– Взгляни на мои до смешного опасные двадцать лет и на все, что может со мной приключиться. Лучшей поддержкой мне служит широкий выбор, который я имею, а еще что большинство предполагаемых объектов с такой же готовностью преклонило бы свой слух к мольбам Артура. В лучшем случае они предпочли бы нас обоих зараз.
– Вечные хитросплетения, – пробормотал старик в сторону и не слишком презрительно. Уж скорее он сокрушался о невозвратности искушений и унижений.
В эту минуту Андре любил его. И захотел ему угодить:
– В смысле денег на меня уже теперь можно положиться. Пример, отпугивающий меня, остается неизменным, как тебе известно. Я работаю без всякой охоты на консервной фабрике. И зачем только? Тем не менее я бы с чистой совестью продуцировал свои плакаты, не будь на земле таких мест, где пшеницу сжигают, кофе бросают в воду, а из вина делают боеприпасы.
Балтазар с ним не согласился:
– Ты возмущаешься без причины. Ты хочешь жить! Но коли так, принимай жизнь вместе с тем, что в ней бессмысленно.
Андре извинился.
– Весь мой протест сводится к воздержанию. Ладно, я готов работать, но как можно меньше. – Если попытка оправдаться была недостаточной, он дополнил ее милой доверительностью, нежной и чуть дерзкой. – Дед, а я на завтра отпросился с работы, потому что ты умер.
– Я уже давным-давно умер, – сказал Балтазар рассеянно, как бы отъезжая прочь, и с явным облегчением, ибо его снова оставили наедине с главным.
Но тут раздался стук в дверь. Отъехавший старец не услышал стука. Внук его, начав движение, не посмел его довершить. Стук повторился. На сей раз Балтазар ответил не вздрогнув от неожиданности, а рассеянно:
– Come in! Аvаnti![10] – За этим, напротив, последовало: – On n'entre pas[11]. – Перестав существовать, он тем самым находился повсюду и потому смешивал разные языки.
Вошла престарелая служанка Ирена. Подходить поближе она не стала, но ее серое лицо никак не объясняло почему. Хозяин со своей стороны, вероятно, знал, зачем она пришла, и заранее приготовил отрицательный ответ. Он тотчас покинул софу и встал перед одним из крытых белым лаком окон, спиной к комнате.
Повинуясь знаку Ирены, Андре последовал за ней. Возле двери она шепнула:
– Молодой господин! Помогите мне! Ему надо поесть, а он не хочет. И всякий раз так.
– Всякий? – с искренней тревогой переспросил Андре.
– Ну, с покойниками надо уметь ладить. – Она вовсе не шутила, боже избави. Она просто воспринимала обстоятельства, как они есть.
– Скажите, что к нему собираются гости. Его жена, ваша бабушка, она умерла двадцать лет назад, ее он примет, и друга, которого она приведет с собой, тоже. Он обязан принять этого визитера, месье Мийон, живи он до сих пор, был бы старше его.
– Минуточку! – И Андре ущипнул себя за щеку. А в ухо служанке шепнул: – Ты говоришь про призраки?
– Про кого ж еще, – невозмутимо ответила она. – Не могу же я допустить, чтобы он умер от голода. Вода с сахаром и печенье «Альберт» ночью, в постели, – этого ведь недостаточно, даже если он притронется к ним. Нет, ему не обойтись без призраков. Сидя с ними за столом, он тоже налегает на еду, когда видит, как они уписывают за обе щеки.
– Но призраков здесь нет. – Андре не понимал, что с ним происходит. Он разглядывал Ирену, хотя знал ее с первого дня своей жизни. Она мало чем отличалась от других старых женщин, лишенных свежего воздуха. В пустом рту чудом сохранился мост между двумя зубами. Перетруженные руки состояли лишь из жил и черных трещин.
Она зашептала:
– Я все возьму на себя. Больше ни слова. Он слышит лучше, чем вы думаете. Молодой господин! Неужели ему хоть в свой день рождения не наесться досыта? Бога ради, поговорите с ним. – И она притворила дверь в коридор.
Андре понял, что деваться некуда. И раз это неизбежно, подошел молодой походкой к окну и поверх плеча новорожденного заговорил ясно и убедительно:
– Дедушка Балтазар! Тут тебя поздравить пришли, это твои гости с кладбища – к обеду.
– Моя незабвенная. Месье Мийон. Я ждал, что они придут. Мне ведь недаром послышалось, будто к дому подъехало желтое ландо, запряженное парой вороных.
Он лгал внуку в лицо – либо говорил чистую правду: по нему трудно было заметить разницу, но специально для Андре он добавил и даже прикоснулся к нему, впервые положив руку ему на грудь:
