Она вздохнула, ибо, вспомнив о том, что было несколько часов назад, почувствовала себя неблагодарной по отношению к бедняге Рихтеру. И как, собственно, все это случилось? Рихтер обходительный, приятный кавалер, но если бы не Кнуст, которому ей хотелось насолить, ни до чего бы у них не дошло. Ну, да черт с ним! Вот Гнус – другое дело. Ей-богу, от него иногда прямо жуть берет. С каким видом он сидит и смотрит на нее!
– Ладно, мы ведь на пару постарались. – И она протянула ему руку.
Он взял ее, но при этом изрек:
– Одно мне уяснилось: тот, кому дано взобраться на сияющие вершины, должен пройти через страшные разверстые бездны.
Они вернулись в город, где их ждали с нетерпением. В клубе холостяки говорили:
– Слава тебе господи, теперь скуке конец.
На следующий день после приезда Гнусы уже принимали гостей, и в городе только и разговоров было: кто явился первым, что подавали на ужин, какой обновкой блеснула артистка Фрелих. В последующие вечера женатые коммерсанты стали получать неожиданные известия: то что-то стряслось в гавани, то в конторе оказалось срочное дело, и они поспешно уходили из дому.
Нашлись, конечно, и такие, что к Гнусам не заглядывали: в силу своих моральных убеждений, либо холодного темперамента, либо из бережливости. Зевая, сидели они в пустом казино или в Обществе поощрения искусств; сначала они негодовали, потом, когда их можно было пересчитать по пальцам, – изумлялись, а последние блюстители нравственности и вовсе почувствовали себя в дураках.
Городской театр продолжал существовать только благодаря доброхотным даяниям. Порядочного варьете в городе не было. Пять или шесть дам полусвета, имевшихся к услугам высокопоставленных господ, надоели им до одури, а радости, которые они могли предложить, при мысли о доме Гнуса и его хозяйке казались невыносимо пресными.
В этом старомодном городе, где от безысходной скуки добропорядочной семейственности можно было спастись разве что грубым и не менее скучным развратом, дом у городских ворот, в котором крупно играли, пили дорогие вина, встречались с женщинами, не совсем уличными, но и отнюдь не матронами, дом, хозяйка которого, замужняя дама, супруга учителя Гнуса, пела соленые песенки, непристойно танцевала, а если умело к ней подойти, не отказывалась и от других утех, – этот удивительный дом у ворот постепенно окутывался сказочной дымкой, мерцающим серебристым сиянием, какое окружает замки фей. И надо же такому случиться! Каждый вечер мысли горожан уносились к дому Гнуса. Кто-нибудь из знакомых при встрече торопливо шмыгнет за угол, пробьют часы на башне – и каждый думает: «Сейчас там начнется». Горожане ложились в постель усталые, сами не зная, откуда взялась эта усталость, и вздыхали: «А там самый разгар веселья».
Конечно, считаные джентльмены, вроде консула Ломана, который провел молодость за границей, в Гамбурге чувствовал себя как дома и время от времени наведывался в Париж и Лондон, не проявляли ни малейшего интереса к приемам, дававшимся старым полоумным учителем и его молодой женою. Но жители пригородов, торговцы рыбой и маслом, в продолжение тридцати лет ни разу не высунувшие носа за пределы пяти-шести городских улиц, нежданно-негаданно нашли блистательное применение своим деньгам. Какая великолепная награда за долгие труды! Теперь они знают, для чего жили на свете. Другие, побывавшие в больших городах и чувствовавшие, что на родине им все понемногу приелось, – к таким принадлежал и консул Бретпот, – поначалу решали довольствоваться малым, а потом входили во вкус и уже ни о каких сравнениях не помышляли. Бывших студентов, как, например, судей на процессе о кургане или пастора Квитьенса, сюда приводили сентиментальные воспоминания о веселых кельнершах из студенческих кабачков. Пастор Квитьенс в конце концов тоже был не хуже других. Горожанам помелкотравчатей, вроде владельца кафе «Централь» или владельца табачной лавки на рынке, льстило общение со сливками общества: в доме Гнуса они, казалось, поднимаются на высшую ступень социальной лестницы. Таких здесь было большинство, и именно они задавали тон.
А тон был очень уж вульгарный. Только этим он и был плох. Все эти люди пребывали в ожидании необыкновенных двусмысленных изысков какого-то неслыханного промежуточного состояния, когда любовь не выдается сполна, а между тем никому не скучно. Но как раз присутствие этих людей и придавало веселью достаточно определенный характер.
