– Бедная Мелузина! Голос у тебя был божественный. – Из искреннего участия дочь сказала матери все, что о ней думает: – Спиртное, ночная жизнь, сплошь потребности и никакой дисциплины. Все вы таковы.
– Каждому свое, – отвечала бывшая певица. Она отнюдь не собиралась возражать, все еще мечтательно предалась она впечатлениям былых лет, которые были завершены, а потому не могли измениться. Их разве что сравнивают с итогом другой жизни, которая некогда была близка нашей собственной. Это Алиса, подруга юных лет и по сей день звезда оперы. Ее взлет совершился именно тогда, когда Мелузина начала сдавать и сошла со сцены.
От дочери Мелузина скрыла глубокое суеверное убеждение, будто потеря голоса не есть следствие неправильного образа жизни; скорее уж удачливая соперница похитила у нее голос; сила и долговечность ровесницы вскормлена Мелузиной, ее пропавшим дарованием. Но такие мысли принято держать про себя. В глубине случай остается непроясненным. Окружающим дают кое-что почувствовать, мол, каждому свое, и кто долгие годы наделен большим голосом, не обязательно имеет более твердую почву под ногами.
– Сохрани я голос, – продолжала Мелузина, – я бы никогда не изучила банковское дело, не имела бы, по всей вероятности, ни капитала, ни устойчивого положения в обществе, не говоря уже о том, что при односторонней тренировке развиваются широкие плечи и могучая шея.
– Как у знаменитой Алисы, – завершила догадливая дочь. – Ей уже поздно думать о любви.
Ах! Мелузине никак не хотелось, чтобы ее старая приятельница во всей своей непривлекательности именно сейчас вошла в зал. Ей пришлось убедиться, что очаровательный юноша куда более заинтересован сверканием браслета на руке, чем самой рукой и уж тем паче – самой женщиной. Как глупо было нацепить эту штуку именно сегодня! Статная матрона вздохнула и окуталась дымом.
Вот чем кончаются неуместные сравнения и неосторожные воспоминания! Ну и довольно. Она снова подобралась.
– А у тебя, дорогое дитя, голос был бы еще прекраснее моего. Но ты не желаешь развивать его.
– К чему?
– И это спрашиваешь меня ты? А сама слушаешь разговоры о том, что Барбер и Нолус зашатались. Допустим, это правда. Тогда твой голос очень бы нам понадобился.
– Вот тут-то я бы его и потеряла. У себя в конторе я печатаю под диктовку и перевожу письма не очень точно, я бы и на сцене фальшивила.
– Секретарша в дирекции консервной фабрики! – Бывшая знаменитость вложила в эти слова все свое презрение. – Но ты так хотела. Твое поколение начисто, прямо в оскорбительной мере, лишено нашей веры в себя.
После чего она попросила счет. Проходивший мимо кельнер со скрупулезной точностью откликнулся на призыв, исходивший из противоположного конца зала.
Дочь послушно повторила:
– Ваша вера в себя. Мы ею восхищаемся. Мы имеем перед глазами наглядный пример того, к чему она приводит.
Мелузина поцеловала дочь, вернее, ее накрашенные губы изобразили поцелуй.
– Я просто обожаю всех вас, – призналась она с очаровательной кротостью. Только на донышке проступала едва заметная ирония. – Ну как, доела ты свой комплексный обед?
– С большим удовольствием, сравнительно дешево, но я была бы не прочь питаться так всю жизнь.
– На редкость неприхотлива, – пробормотала банкирша себе под нос.
Ибо как раз в ту минуту, когда его меньше всего ждали, явился метрдотель. На языке, предположительно недоступном метру, Стефани успела скороговоркой добавить:
– Барберу и Нолусу не нужно «Поммери», чтобы поднять свое реноме.
– Вiеn entedu[5], – тем не менее подтвердил метр. – Надеюсь, дамы не посетуют, что здесь обедают и так называемые выгодные гости.
Обе в упор взглянули на него.
Но метр, оказывается, подразумевал отнюдь не их соседей. Он указал глазами на очень шумный столик двумя рядами дальше.
– Господа требуют отбивные двойного размера и полупрожаренные. Коктейли надо присчитать позднее. Покамест там еще пьют виски, – пояснил метр, не дрогнув ни единым мускулом лица.
Стефани полюбопытствовала:
– Вы презираете людей вообще или только своих клиентов?
– Слишком строго я не сужу. Я перечитываю Монтеня. Всякие случаются обстоятельства. Истинно светские дамы, они бы даже его исцелили от скепсиса. Подобие поклона, и светский мужчина уносит деньги на тарелке.
Мелузина признала его правоту.
– Сзади сидят ужасные люди. Давай уйдем, покуда дело у них не дошло до драки. – Говоря так, она успела навести красоту.
– Счет! И поскорей! – вскричал Артур, но добился лишь того, что пьяным подали еще спиртного. – Пулайе внушает страх, – добавил Артур без малейших признаков досады на то, что им пренебрегли.
– Пулайе? – переспросил Андре и услышал в ответ:
– Мой друг. Завтра вечером он будет у меня на приеме, если до тех пор не угодит в тюрьму.
Тут Андре наконец-то повернул голову на крики:
– Он бьется об заклад, что перепрыгнет через дом. Явный любитель.
– Можно назвать его и так, – радостно согласился Артур. Андре тоже порадовался, созерцая Пулайе.
