Так. Снова дома на Осыпной. Если этот — особняк Сергомасовых, значит, тот, которого теперь нет — это дом вдовы купца Истомина. Добротный, деревянный, весь в кружевной резьбе.
— Нет, будут павлины! — снова выкрикнула какая-то девчонка.
Настя снова обернулась, чтобы увидеть пустую комнату и тёмную прихожую.
Павлины? А ведь где-то она уже слышала про каких-то павлинов. Кажется, Геннадий Сергомасов хотел их завести прямо у себя в саду. Или это не он придумал, а какая-то девица? И кто она? И вообще — неужели в Нижнем кто-то держал павлинов на участках.
Поисковик уверенно заявил, что да, действительно, нижегородские богачи до Революции заводили павлинов прямо в городских имениях. Ага, а кому-то, извините, жрать было нечего. Всегда так — кто-то побирается, а кто-то, снова простите, с жиру бесится.
Стало быть, Сергомасовы, чтобы завести павлинов, оттяпали часть земли у вдовы Истоминой. Она за это их прокляла? Или не она? А кто тогда?
Настя закрыла глаза ладонями — от долгого рассматривания старых фотографий перед лицом будто разноцветные точки поплыли. Но стоило немного расслабиться, как она будто перенеслась на старую Осыпную улицу с богатыми купеческими домами.
Вот особняк Сергомасовых, рядом — дом вдовы Истоминой. Какие-то крики. Женские. Один голос — молодой, требовательно что-то высказывает. Второй — пониже, что-то отстаивает.
— В суд пойду! — угрожает тот, что пониже.
— Иди! — насмехается более молодой. — Ничего тебе не вернём! Ты хоть знаешь, кто моя маменька?
— Чернавка твоя маменька.
— Что?! — взвился молодой голос. — Да как ты смеешь?!
— Приблудыши вы оба. И ты, и твой братец.
Настя качнулась назад, чуть не упала и открыла глаза. Перед ней снова оказались лишь старые фотографии домов на мониторе.
Приблудыши. Стало быть, о том, что дети Геннадия — от горничной, знали все. Кроме самих деток. Так это его дочка павлинов-то захотела!
Интересно, что там дальше было. Настя снова прикрыла глаза. Но теперь видела только красноватую темноту век.
Да ладно, в первый же раз получилось. Поёрзав на стуле, Настя взяла в руки чёрное перо. Расслабилась.
— Что это? Что, я вас спрашиваю?! — орал чей-то голос.
— Не могу знать, барин, — слабо отвечал второй.
— Я же приказал убрать!
— Так убрали, барин, а оно вон снова повылезало…
Что же там повылезало? Заглянуть не получается. Только снова какой-то круг очертился прямо в саду за домом Сергомасовых.
— Верни землю вдове, — настаивает женский голос. Знакомый. Это вроде бы Зинаида, ведьма.
— Не верну! — рявкает мужской. — Как я сказал, так и будет!
— Ты круга, что ли, не видел? — теряет терпение Зинаида.
— Молчи, дура! Все эти ваши круги — твоё дело! Пойди да разберись!
Зинаида стоит у большого окна с тёмной портьерой в крупных складках, за стеклом — сад, по которому важно вышагивают павлины с длинными цветастыми хвостами.
— Маменька, она нас приблудышами обозвала, — жалуется молоденькая девица, натужно шмыгая. — Как ей такое спускать, а?
— Ничего Танюша, — обнимает девицу за плечи Зинаида. — Ты прости её. Она вдовая да старая. Вот и злится.
По двору мечется мужчина в красивом фраке. Седоватый, с бородкой и бакенбардами. Указывает на круг, машет руками и орёт, аж слюной брызжет.
— Папенька разошёлся, — довольно произносит Танюша.
— Не к добру, — качает головой Зинаида.
— Выпороть! Кнут мне! — исходит на яростные вопли Сергомасов. — Всех к конюшне согнать! Сам пороть буду!
Миг — и все тени растворились тёмным паром, оставив только вскрики.
— Да побойся бога, — удерживает за руку мужа Зинаида, но получает оплеуху и отлетает на пару метров. А сам Геннадий замахивается на кого-то кнутом. Где-то рядом самодовольно хихикает Танюша.
А Геннадий уже мечется по двору, пинками сшибая какие-то мелочи, опоясывающие красивый газон по кругу. Они разлетаются, один комок даже шмякается об оконное стекло.
— Всех со свету сживу, — сквозь зубы цедит Геннадий, красный, как скорое большевистское знамя. — Будь я проклят, если… с-с… к-х-х…
Геннадий качается и падает на бок прямо посреди разорванного круга. Поворачивается на спину и так и остаётся лежать, раскинув руки. Вокруг — крики, суета, кто-то заламывает руки, кто-то убегает за доктором. А Зинаида спокойно стоит у окна и смотрит, как тело её мужа окружает недавно выпоротая им же дворня.
Люди давят ногами штучки, формирующие круг, а они вспыхивают, лопаются и мгновенно гаснут.
Рядом с Зинаидой появляется целая карусель — вдова Истомина, обещающая не подавать в суд, потому что ей вернули землю, да ещё и сама Зинаида овдовела, потом канючащая Танюша с братцем-игроком, какие-то бедные родственники.
Настя открыла глаза, комната крутанулась и скинула её на пол. Хорошо, что от бабушки Алины остался толстый ковёр, так хоть синяков не набьёшь.
Сжимая в пальцах перо, Настя легла сначала на бок, потом на спину. Снова прикрыла глаза, чтобы не видеть, как вертится люстра на потолке. Аж укачивает.
— Икона, кстати, называется «Взыскание погибших», — между делом произнесла бабушка Алина. — Она из старой церкви, где сады. А ты бы не лежала долго на полу. Холодно. Ноябрь всё-таки.
