Велнесс полностью

Она понимала, что вонь здесь должна быть чудовищная, но ее нос – по-видимому, сломанный – был заложен, и поэтому запах воспринимался скорее как привкус воды из бассейна в носовых пазухах, как резкое химическое жжение в легких. Запах сдавливал горло, вскоре дышать стало тяжело, она закашлялась, и у нее возникло то паническое ощущение, когда не хватает воздуха, словно она слишком долго лежала с головой под одеялом. Она закрыла глаза. Попыталась расслабиться. Ей показалось, что где-то далеко внизу раздался смех – кто-то смеялся, жизнь в доме уже вернулась в нормальное русло. И она знала: нужно просто остаться здесь. Скоро газ сделает свое дело. Скоро комната окончательно погрузится во мрак. Скоро она потеряет сознание – все так просто, – а некоторое время спустя они найдут ее здесь, наверху, и вот тогда уже она навяжет им свою реальность. Она представила, как приезжает полиция, как опрашивают гостей, как новость о поступке ее отца просачивается наружу и становится достоянием общественности, и вот отец навеки опозорен и, следовательно, наказан. Впервые в жизни у нее была власть над ним – такая огромная власть, – а он даже не подозревал об этом. Хлопанье крыльев раздавалось совсем рядом. Она глубоко вдохнула, выдохнула и стала ждать.

– Что случилось, мам?

Элизабет открыла глаза. Перед ней стоял Тоби и, склонив голову набок, беспокойно смотрел на нее.

– Все хорошо? – спросил он.

Она улыбнулась. Иногда он так делал. Он часто бывал упрямым и несговорчивым, но временами, когда ей становилось совсем тяжело, он чувствовал это, даже если находился в другой комнате, и тут же становился отзывчивым и ласковым.

– Все хорошо, солнышко, – сказала она, смаргивая воспоминания.

– Точно? – Он с сомнением смотрел на нее. Он ей не верил.

– Точно, – подтвердила она.

– Абсолютно? – Он растянул слово, акцентируя каждый слог: аб-со-лют-но?

Он так внимательно изучал ее, проявлял такую искреннюю заботу и беспокойство, что она чуть не расплакалась. Теперь в ней поднималось почти болезненное страстное желание, погребенное где-то внутри на протяжении десятилетий: детская надежда на то, что хоть кто-то наконец поможет. Все эти гости во «Фронтонах», и все эти учителя в ее многочисленных школах, и все друзья и знакомые – почему никто не замечал, что ей нужна помощь? Почему они не вмешивались? Почему они не спрашивали, все ли с ней в порядке? Ей было так плохо, и никто не замечал.

Но Тоби заметил.

– Слушай, – обратилась она к сыну, – помнишь ту игру, в которую мы играли с яблочными слойками?

Он сморщил лоб и поднял глаза к потолку, пытаясь вспомнить.

– А, да, – сказал он. – Съешь одну сейчас или две через пятнадцать минут.

– Да, точно.

– Я уверен, что это был какой-то тест.

– Это был глупый тест.

– Кажется, я его не прошел.

– Все нормально, милый.

– Я пытался.

– Правда, не переживай об этом.

– Но я думал, что прошел его. Сначала я правда думал, что все сделал правильно.

– То есть?

– Просто я же знаю, ты не хочешь, чтобы я ел сладкое.

– Это правда.

– И вот я подумал, что, если съем только одну слойку вместо того, чтобы ждать, пока можно будет съесть две, это тебя порадует.

– Я не понимаю.

– Вот почему я сразу съедал одну слойку. Чтобы тебе не пришлось давать мне еще одну. Я думал, что прошел тест. Что устоял перед искушением. Прости.

– О боже.

– Если ты проведешь этот тест еще раз, я все сделаю правильно. Обещаю.

Тогда она подхватила его на руки и крепко прижала к себе, этого удивительного мальчика, этого чудесного, чуткого ребенка.

– Ох, милый, – сказала она, – тебе не за что извиняться. Это я должна извиняться…

И она умолкла, потому что почувствовала, как дрогнул ее голос, почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Она крепко обняла сына, и единственной мыслью, которая сейчас вертелась у нее в голове, было: слава богу.

Слава богу, что она не пошла до конца в тот день во «Фронтонах»; слава богу, что она проделала весь этот путь, встретила Джека, родила Тоби. Ей хотелось вернуться назад, найти четырнадцатилетнюю себя и обнять эту бедную девочку. Она вспомнила, как близка была к тому, чтобы со всем покончить, когда сидела в той гостиной на четвертом этаже и мучительно пыталась дышать, и передумать в конце концов ее заставило не что-то благородное или жизнеутверждающее, а всего лишь глупая гордость. Она осознала, что отец сочтет ее смерть очередным доказательством того, что она неудачница, что она не дотягивает до него, очередной своей победой. Он не будет винить себя ни в чем. Он из тех, кто неспособен себя винить. Нет, это, как ни странно, станет еще одним поводом для извращенной гордости: Элизабет слабая, глупая и мертвая, а он сильный, умный и живой.

– Мам, ты меня раздавишь, – сказал Тоби.

Она разжала руки, и он выскользнул.

– Прости!

– Ай, – сказал он, потирая ребра и театрально морщась от боли.

– Ой, ну прекрати. Не так уж и сильно я тебя стиснула.

– Знаю. – Он хихикнул, опустил руки и ухмыльнулся. – Я просто дразнюсь.

Она взяла обе его ладони в свои.