В тот день Элизабет получила электронное письмо от Джека, короткое письмо, которое он начинал словами: «Думаю, мне пора дать тебе немного личного пространства», а дальше пояснял, что уже вернулся в Чикаго, но за время пребывания в Канзасе сделал кое-какие важные выводы и хочет на несколько ночей остаться в «Судоверфи». «Не волнуйся, – писал он. – Бен не узнает, что я там. Я буду осторожен. Мне просто надо где-то перекантоваться, пока мы не договоримся о дальнейших шагах». И в этом выражении, «дальнейшие шаги», неожиданно проступила неотвратимость конца. Элизабет прочла письмо и подумала, что будет решать проблемы по мере поступления. В первую очередь ей нужно разобраться с «Велнесс».
Она занималась этим весь день, и сейчас солнце за окном спускалось к горизонту. Элизабет сидела по-турецки на полу своего кабинета. Она должна была упаковывать оставшуюся часть своей библиотеки, но вместо этого листала новый психологический журнал. Журнал пришел сегодня – надо не забыть отменить подписку, – и выпуск был целиком посвящен проблеме «кризиса воспроизводимости» в психологии: оказалось, что некоторые из самых известных и влиятельных экспериментов в этой области, а также в области социальных наук в целом, невозможно воспроизвести, а их результаты невозможно подтвердить. Исследования прайминга, извлечения воспоминаний и даже эффекта плацебо в настоящее время подвергались сомнению, переоценивались и зачастую оспаривались. Особое внимание Элизабет привлекла статья, в которой проверялся и опровергался знаменитый Стэнфордский эксперимент о детях, маршмеллоу и терпении.
В результате оригинального эксперимента был сделан вывод, что дети, которые не съели маршмеллоу в течение пятнадцати минут, добились большего успеха в жизни благодаря способности контролировать свои порывы и откладывать получение удовольствия. Но авторы нового эксперимента учли множество неочевидных факторов и пришли к новому выводу: дети, которые могли прождать пятнадцать минут, делали это не потому, что лучше себя контролировали. Нет, чаще всего они просто были богатыми. Эти дети понимали, что всегда получат столько маршмеллоу, сколько захотят и когда захотят. Поэтому они могли позволить себе потерпеть. А дети, которые не стали ждать пятнадцать минут, как правило, были из бедных семей, и они потянулись за маршмеллоу не потому, что были импульсивными, а потому, что, когда ты живешь в хронической нужде, то не идешь на риск, а берешь, что дают. Если следить за этими детьми по ходу их взросления, нет ничего удивительного в том, что в среднем у богатых результаты будут лучше, чем у бедных. И это очень мало говорит о терпении, импульсивности или отложенном удовольствии.
Это происходило повсеместно: то, что когда-то считалось абсолютной истиной, теперь опровергалось, разоблачалось, дискредитировалось, и несостоятельность прежних теорий казалась очевидной. Теперь Элизабет понимала, что эксперимент с маршмеллоу,
Элизабет вспомнила, когда перестала рассказывать об отце. Это случилось во время первого исследования Отто Сэнборна, когда ее задачей было вести диалог со случайными мужчинами, – она вместе с ними отвечала на очень личные вопросы, а потом ждала, не пригласят ли они ее на свидание. Сэнборн проверял эффективность различных комбинаций вопросов, но Элизабет во время этих бесед проводила параллельное исследование, в ходе которого путем многочисленных проб и ошибок ей удалось выяснить, что в ней нравится потенциальным партнерам больше всего, а главное – что меньше всего.
И вот какой вывод она сделала насчет последнего: оказалось, мужчинам неприятно слышать, что ее отец временами был склонен к насилию. Когда в ответ на вопрос номер один она говорила, что любовь отца к ней иногда сменялась гневом – что он мог сломать теннисную ракетку или разбить экран телевизора, что в стене то и дело оставалась вмятина в форме кулака, – это, как правило, не вызывало в них любви. Скорее жалость. Или беспокойство. Или ту особую отстраненность, которая так необыкновенно хорошо удается мужчинам, как будто, когда они слышат нечто подобное, у них в голове переключается какой-то рычажок и в глазах читается: «Ой, нет, она сломана, пора валить».