И единственное, в чем она может быть уверена, – что между нами и миром существует миллион историй, и если мы не знаем, какие из них правдивы, то можем предпочесть самые гуманистичные, самые великодушные, самые красивые, наполненные самой искренней любовью.
Правда ли Джек – ее вторая половинка?
Конечно, подумала она. Почему нет?
Наконец он увидел ее. Она помахала ему, и он помахал ей в ответ, точно так же, как в тот вечер, когда они только познакомились, когда он подошел к ней в полутемном баре и спросил, как насчет. Она улыбалась ему, пламя ярко озаряло их лица, и, когда они смотрели друг на друга через весь переулок, оба мысленно спрашивали одно и то же – хотя и не знали этого, – в одно и то же время. Они спрашивали: «Сможешь ли ты когда-нибудь полюбить такого сломленного, такого жалкого человека, как я?»
ОДНОЙ ЗИМНЕЙ НОЧЬЮ – сырой и грязной, когда небо подернуто тонкой бальзамической дымкой, туманной фиолетовой ночью, подходящей для философии и историй о привидениях, – они гуляют, переплетясь руками, засунув ладони в карманы, разглядывая фасады домов и отмечая типичные черты грубых серых бетонных стен.
– Стерильные, холодные, зловещие, – говорит Джек.
– Мне не нравится, что они слишком однозначные, – говорит Элизабет.
Они возвращаются домой. Уже поздно.
– В бетонной стене нет ничего двусмысленного, – добавляет она.
Он соглашается. Они пробираются по тающему снегу цвета печеночного паштета, прислушиваясь к хрусту соли и песка на тротуаре. А потом замечают свет в окне и движение – две тени на фоне ярко-желтой шторы.
– Смотри, – говорит он. – Эти люди. Они танцуют?
Они действительно танцуют, и он наблюдает, как эти двое порхают, как их силуэты, будто марионетки на проволоке, дергаются, дурачатся, веселятся. Она тоже останавливается и смотрит на мельтешащие тени.
– Там, наверное, радостно и тепло, – говорит она. И это наводит его на мысли о частной жизни людей, об их тайной жизни, спрятанной за публичной.
Что делают вместе настоящие пары? – гадает он. Как они проводят все это время?
Джек и Элизабет не знают. Им по двадцать лет. Это их первые
Но у него есть теория: настоящие пары, говорит он, пристально смотрят друг другу в глаза, часами обнимаются и пишут потрясающие стихи о любви, об ангельских крыльях и алых, как розы, губах. Настоящие пары, по его словам, связаны бедрами и душой.
– Такая банальщина? – спрашивает она.
Но он упорствует. Любящие люди знают друг друга до глубины души, потому что их души уже встречались.
– Ночью, – говорит он. – Когда мы спим, наши души выбираются из тел и отправляются в путешествие.
– О, ради бога.
– Это правда! Они принимают облик животных – мышей, птиц – и бродят по миру. А иногда встречаются друг с другом. Поэтому, когда ты находишь свою истинную любовь в реальной жизни, ты сразу это понимаешь, потому что вы уже встречались раньше. Вот почему это так ощущается.
– Ты безнадежен.
– И ты не сможешь доказать, что я неправ.
– Ты несешь слащавую чушь.
– Ну а у тебя какая теория?
Куда более мрачная. Она описывает влюбленных, которые растрачивают свою любовь по пустякам – на всякие безрадостные банальности, неловкое молчание и усыпляющую, тупую скуку.
– Может быть, – говорит он. – Может быть, мы никогда и не узнаем.
– Все происходит за шторами.
– Это да.
И вот они возвращаются домой, в свою маленькую студию, и она целует его – в ладонь, чуть пониже костяшки большого пальца, в то место, которое она называет Морем Спокойствия, ее любимое место, самый гладкий квадратный дюйм в мире. Они ставят на стол красивые тарелки, синие, Джима и Джулианну – так они их назвали. Он говорит: «Мы дома! Вы рады нас видеть?» – и тарелки гремят и хлопают. Он спрашивает: «Как насчет макарон сегодня?» – и тарелки просто с ума сходят от радости. Они очень смутно осознают, что на самом деле они просто тарелки.
Она говорит: «Сегодня у нас дурацкие автопортреты с едой». И вот они едят, задергивают шторы и размазывают краски по импровизированным холстам – «Натюрморт с парнем и лапшой», «Натюрморт с яичной скорлупой и девушкой». Он говорит: «Мы слишком гонимся за реализмом. Давай поверим в более абстрактные вещи», – и она говорит: «Сделай так, чтобы я поверила».
Позже они лежат вместе в тишине, уютно свернувшись калачиком на Кливленде, – так они назвали диван. Все в их маленькой квартире носит имена – мебель, бокалы и столовые приборы, все эти тайные ориентиры, контуры их жизни, которые они заново нанесли на карту и окрестили. Он наклоняется к ней и говорит: «Ку-ку», что означает: «Да, сейчас мы самые замечательные, самые лучшие люди на планете». Она выстукивает на его груди азбукой Морзе сигнал, противоположный сигналу SOS. Когда она потягивается, стонет и морщится, это означает, что любовь, конечно, состоит не только из массажа спины, но должна