Цирк-шапито встретил начальника отдела убийств бравурным маршем, рвущимся через выставленные на улицу динамики, развевающимися, точно пестрое белье на шестах, цветными флажками, гомоном толпившихся у кассы зрителей, пронзительными криками торговцев попкорном, писком и смехом детворы.
Из своих тридцати четырех лет Никита не был в цирке добрых четверть века. Неудивительно, что эта праздничная суета подействовала на него как некий новый раздражитель.
Свидерко ждал его у кассы. Это был маленький, плотный, похожий на упругий теннисный мяч блондин с блестящими голубыми глазами и пшеничными усиками, одетый в белесые джинсы и черную футболку. На его крепкой шее красовалась золотая цепочка.
— Салют коллеге! — приветствовал он Никиту. — Я тут справки навел. Он здесь, работает в номере братьев Полевых.
— Неужели на арене выступает?
— Нет, он за техника-смотрителя вкалывает. При зверюшках местных состоит, — ухмыльнулся Свидерко. — Такие, друже, зверюшки! Палец в рот не клади. Ну, давай командуй. Как работать будем? Сразу?
— Нет, сначала я хотел бы поговорить тут кое с кем. Свидерко одобрительно кивнул.
— Лады. Пойдем на представление взглянем. А потом я тебя к местному «справочному бюро» сведу. Есть тут такой дядя Сеня.
— А Юзбашев?
— Ой, мне эта губерния! Ты с кем работаешь, коллега? Ты со Свидерко работаешь, Николаем Акимычем. В спарринге, понял? А Свидерко знает, что есть спарринг — их бин натюрлих. И у него всегда все — зер гут.
— Ладно, зер гут, пошли, а то не пустят, — улыбнулся Никита.
Свидерко только махнул рукой, и к нему подбежал какой-то верзила в камуфляже, стоящий на входе. Они дружески пошептались, и их беспрепятственно пропустили в шапито.
Усевшись поближе к выходу на жесткую скамью, Колосов огляделся. Под оранжевым полотняным куполом зажигались огни. Там, в переплетении трапеций, веревочных лестниц, канатов и лонж вращался большой зеркальный шар, отбрасывавший тысячи бликов на арену, партер и ложи, постепенно заполняющиеся зрителями.
Никита вдохнул ни с чем не сравнимый цирковой запах — смесь конюшни, зверинца, разглаженного горячим утюгом шелка, застарелого пота и мятных конфет, пыли и душистого сена. Всем этим веяло из полузабытого детства, детства с пионерскими галстуками, линейками с визгом горна и барабанной дробью, культпоходами в кино и цирк, тот самый Старый, на Цветном бульваре. И если бы сейчас продавщица в кружевном фартучке протянула ему эскимо «Лакомку с орехами», он подумал бы, что…
— Мороженое! Мороженое! — донеслось сбоку. — Ленинградское! Шоколадное «Лав»! «Марс» с карамелью!..
— Вон ихний директор, — шепнул Свидерко, указывая на представительного конферансье во фраке с блестками, вышедшего на манеж. — Считай, что владелец этой лавочки.
Они смотрели представление. Программа не отличалась оригинальностью, но артисты работали хорошо и ловко. Были там воздушные гимнасты, свободно перелетающие с трапеции на трапецию, эквилибрист, одетый в серебристый костюм, кувыркавшийся в воздухе, точно человек-амфибия в волнах океана, уморительные яркие клоуны в ковбойских шляпах, пародирующие родео на норовистом пегом коньке с короткой гривой.
Больше всего ему понравились дрессированные лошади — крупные, лоснящиеся, с перевязанными бабками и пышными султанами в гривах — прямо царские кони.
Номер «Женщина-змея» заставил Колосова насторожиться. Наконец-то он увидел и кое-что для себя полезное. Гибкая, наряженная Шахерезадой акробатка танцевала с двумя удавами, грациозно обвитыми вокруг ее шеи и талии. «Ложноногих, выходит, вы тут уважаете?» — удовлетворенно отметил Никита.
— Пойдем, — шепнул Свидерко. — Тут щас ерунда будет. Гвоздя-то у них сегодня в программе нет. Дядя Сеня сказал: хворают артисты.
— А что за гвоздь? — полюбопытствовал Никита.
— «Тигры и лошади братьев Полевых». Это при них Юзбашев твой состоит. Ну, айда, потолкуем со «справочным бюро».
Они тихонько выбрались из зала, обогнули шапито и попали на задний двор, огороженный высоким металлическим забором.
Здесь, точно гигантские кубики головоломки, тут и там были разбросаны вагончики на колесах — побольше, поменьше, поуже, подлиннее. В одном ржали кони, в другом пело радио, в третьем гремели посудой, в четвертом гоготали гуси, а из пятого доносилось басистое «А-а-у-у-мм» —точно струна на контрабасе лопнула, — то был нетерпеливый рев тигра, предвкушавшего вечернюю кормежку.
И только тут, на этом темном, плохо заасфальтированном, заваленном разным жилым хламом дворе Никита и понял, что же такое настоящий цирк-шапито: кочевье.
Дядя Сеня — бывший жонглер и акробат, коверный клоун и вольтижировщик, а ныне старший лошадиный тренер и по совместительству ветеринар без диплома по конским болезням — встретил сыщиков гостеприимно. Пригласил в тесную времянку, поставил чайник на плитку, нарезал толстыми ломтями таллинскую колбасу, достал помидоры и полбутылки водки.
Пока он хлопотал, Колосов узнал у своего московского напарника, отчего тот настолько свой в среде цирковых артистов.
