Они продолжили свой путь под моросящим дождем. Эфраим дважды или трижды пытался приблизиться к Жюстиньену, но тот избегал его. Было ли это потому, что он услышал откровения пастора? Или все же боялся увидеть пепел на его руках и серые следы, которые он оставлял всякий раз, когда касался своего лица? Пенни шла впереди отряда. Она всё-таки потеряла свой чепчик, и дождь пригладил ее слишком светлые волосы на затылке. «Знает ли она? – спрашивал себя Жюстиньен с болью в сердце. – Знает ли она, что отец издевался над ее матерью в той самой тюрьме, где он ее заключил? Тюремный пожар, в котором погибла Доркас, вероятно, устроил сам Эфраим, чтобы помешать ей донести на него. Затем он удочерил девочку, движимый раскаянием, зачатками отцовских чувств или намеком на вину. А скорее всего, понемногу и тем, и другим, и третьим. Его жена, жена пастора, та, что пропала во время кораблекрушения… знала ли она? Жюстиньену вдруг стало интересно, как выглядела, на кого была похожа эта Доркас. Ведь Пенитанс необязательно на нее похожа, девочка – точная копия Эфраима. Этого не могли не заметить прихожане пастора. Не поэтому ли семья покинула Тринадцать колоний?»
Перед ними Пенитанс забралась на камень, чтобы понаблюдать за лесом вдали. Казалось, она была полна жизненных сил и энергии, как будто каждый день в лесу восстанавливал ее организм. К подолу юбок прилип репейник, а ботинки представляли жалкое зрелище. Вскоре, если повезет, станет достаточно тепло, и ей больше не придется их носить. Девочка протянула руку Габриэлю. У нее были румяные щеки и нос, по контрасту с которыми кожа казалась бледнее. С каждым шагом под деревьями ее глаза все больше горели. На мгновение их с Жюстиньеном взгляды встретились, и молодой дворянин прочел там… твердость и далеко не детскую серьезность.
– Спускайся, Пенитанс.
Но в его голосе уже не было никакой власти.
С приближением вечера дождь усилился. Ручей, вдоль которого они продвигались, раздулся и забурлил. Вдалеке завыли волки. Мари пошла вперед, чтобы подыскать убежище, и вскоре вернулась, надвинув на лицо треуголку, с которой стекали на землю длинные струи дождя.
– Помните плотину, которую мы проходили несколько дней назад? Что ж, нам повезло. Беотуки оставили нам еще кое-что: здесь недалеко есть укрытие.
Они последовали за Мари сквозь стену ливня и вскоре добрались до хижины, устроенной между деревьями. Это довольно широкое конусообразное укрытие, по крайней мере для восьми человек, было сделано из длинных березовых веток и коры. Береста, более тонкая по краям, чем в центре, скрутилась из-за влаги.
– Это маматик, – пояснила Мари. – Жилище беотуков. Вероятно, построено той же группой, что и плотина.
Венёр поправил очки на носу.
– Если внутри окажутся люди, они не очень-то обрадуются нашему приходу…
Жюстиньен не понимал, как Венёру удается что-то видеть сквозь залитые дождем стекла очков. Мари развеяла сомнения ботаника:
– Если бы там кто-нибудь находился, шел бы дым. Проходите!
Внутри хижины было удивительно сухо. Жюстиньен отложил рюкзак и скрутил свои длинные мокрые волосы. Венёр уже зажег фонарь. Де Салер моргнул, стряхивая тыльной стороной ладони капли дождя, прилипшие к ресницам. В центре комнаты было единственное влажное пятно под отверстием посередине крыши, которое служило дымоходом. По кругу вместо кроватей виднелись продолговатые ямки в земле, в которых взрослый мужчина мог лечь, свернувшись калачиком. Из-за слабого света Венёр снял очки. У стены, сложенной из коры, он обнаружил кучу дров и камень с серовато-золотыми вкраплениями.
– Пирит, – заметил он. – Огненный камень. Или «золото дураков»,
– Это значит, что охотники вернутся? – забеспокоился Жюстиньен.
– Потому что они оставили здесь вещи? – добавила Мари. – Нет, все эти припасы для тех, кто придет после них. Благодаря этому беотуки выживали здесь на протяжении веков, помогая друг другу, даже если они не встречались.
Она собрала немного дров и начала разводить костер. Жюстиньен взялся помочь ей.
