Вендиго полностью

Пенитанс танцевала. Ее босые ноги ступали по земле и мху, и казалось, над ней сгущаются черные тучи. Девушка привязывала своих кукол к большим веткам, торчащим из земли, а затем поджигала. И на стволах деревьев отпечатывались силуэты в пламени. Пастору становилось все хуже, он заметно терял в весе и каждую ночь кричал во сне, потому что ему снилось, будто он горит. Ел он мало, все, что проглатывал, возвращал с рвотой. Священник полностью погрузился в чтение Библии и даже позаимствовал у Венёра один из его графитовых карандашей. Каждый вечер он что-то писал на страницах при свете костра. Во время дневного перехода, не переставая, бормотал молитвы, и, вероятно, они были услышаны, поскольку то, что он еще держался на ногах, воистину было чудом. Однажды Венёр вынужден был взять Эфраима за запястья, чтобы он перестал тереть руки о камни. Ладони пастора уже были покрыты ссадинами и царапинами. Последовал короткий спор, горячий, но приглушенный. Жюстиньен не разобрал его подробности, но был уверен, что священник сообщил Венёру, что видит на своих руках.

В тот день около полудня они сделали небольшую остановку, чтобы передохнуть и чтобы Мари смогла сходить на охоту, так как еда уже заканчивалась. Жюстиньен собирался воспользоваться случаем и поспать несколько часов, когда к нему подошел Эфраим.

– Я вижу лица на деревьях, – прошептал ему пастор. – Как Берроу перед тем, как… – Потом взглянул на молодого дворянина и догадался: – Так он тебе тоже об этом говорил, верно?

«Да, когда собирался меня убить», – подумал Жюстиньен, но уточнять не стал и просто кивнул. Внезапно пастор взял его под руку. В тулуп де Салера уткнулась крючковатая рука священника, и он тут же ощутил в горле сладковатый душок— всё тот же запах смерти, который волнами возвращался к нему. Все инстинкты Жюстиньена кричали, требуя высвободиться, но он сдержался. Он так и не понял, почему священник решил довериться ему, простил ли предательство или это уже не имеет значения. Или же всё было прозаичнее: Жюстиньен оставался последним, кто еще терпел откровения Эфраима.

Пенни танцевала, не прячась, всего в нескольких шагах перед ними, а Габриэль восхищенно смотрел на нее. Чуть в стороне Венёр что-то рисовал в своем блокноте. Чепчик девушки соскользнул с ее головы и повис на концах локонов, как бесполезная плацента.

– Кто она? – Жюстиньен не смог удержаться, чтобы спросить. – Ее мать не была вашей женой, верно?

Эфраим согнул спину.

– Ее мать была ведьмой. Я был совсем молодым священником, когда мы приговорили ее к смерти.

Пастор упрямо смотрел себе под ноги, словно никогда не видел ничего более интересного, чем муравьиная тропа, проходившая возле них. Жюстиньен снова мягко спросил его:

– Это было в Тринадцати колониях, не так ли? Марсовой Жонас говорил, что узнал ваш акцент, вы же родом оттуда.

– Массачусетс, – подтвердил пастор, одним движением сгребая траву и отгоняя насекомых. – Мы были небольшой общиной, принявшей решение поселиться как можно дальше от городов, во враждебных землях, где еще всё нужно было расчистить. Это было за несколько лет до Великого Пробуждения, но мы уже чувствовали необходимость… чего-то еще… вернуться к изначальной религии наших предков, к тому стремлению к более чистой, более искренней вере, которое когда-то привело их на эти берега. Доркас… Мать Пенитанс… Они с мужем освоили один из самых больших участков земли. Затем он умер от лихорадки. Доркас отказалась выйти замуж снова, несмотря на предложения нескольких видных членов нашей общины. Она отдалялась от нас. И когда мы узнали… кем она была…

Жюстиньен без труда догадался, что произошло дальше. Слишком свободная женщина, привлекательная земля… Суды над ведьмами должны были остаться в прошлом веке или, по крайней мере, быть ограничены высшими властями. Но в небольшой общине, вдали от всех… Жюстиньен спросил:

– Эта Доркас… она была беременна Пенни, да? Когда вы ее арестовали?

Пастор шумно сглотнул слюну. Жюстиньен напрягся. То, что он начинал видеть… Пастор произнес нейтральным, отстраненным тоном:

– Она забеременела в камере. Поэтому мы отложили вынесение ей приговора. Когда она родила, мы наняли для малышки няню. Потом тюрьма сгорела. Мы с женой удочерили Пенитанс. Мы сделали все, чтобы обеспечить ей хороший христианский дом.

Пенни танцевала вдалеке на поляне, подняв голову к облакам. Ее глаза цвета грозы отражались в сером небе. Пенни, которая каждый день сжигала куклы в костре. Пенни со слишком светлыми волосами и изможденным лицом, как у пастора. Жюстиньен спросил, хотя уже знал ответ:

– А отец? Кто был отцом?

Эфраим судорожно стиснул челюсти.

– Демон, – настаивал он на своем ответе. – Это определенно был демон.

Он провел руками по лицу и повернулся к молодому дворянину. Тот поспешно отшатнулся. Ледяной ужас пронзил его затылок. Жюстиньену хотелось отвести взгляд в сторону, но он не смог. Кошмарное видение, открывшееся перед ним, завораживало и в то же время приводило в трепет. Пальцы пастора оставили на щеках следы пепла.