Как ни печально мне было отпускать Леона, но сделать это пришлось: я знала, что и Антонио, и мэтр Хофман с нетерпением ждут его, у каждого из них были свои собственные важные новости, которые нуждались в обсуждении.
И особенно важная новость была у Антонио: граф Шартонг дал предварительное согласие на помолвку юной графини Рафаэлы и младшего графа де Эстре. Разумеется, всё это требовалось обсудить и закрепить документально, и я с грустью думала, что на днях Леон снова должен будет уехать, чтобы договориться о том, какие земли и какие суммы достанутся младшему брату в случае женитьбы на наследнице Шартонгов. Как я представляла, дело это не быстрое и торговаться мужчины будут до посинения. А меня, разумеется, в поездку никто не возьмёт…
ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
Мне грех жаловаться...
Пусть моя жизнь в этом мире и началась с неприятной истории, но всё давно осталось в прошлом. Я сумела выстроить свою семью на совсем других принципах, чем те, что действовали в баронстве Вельфорд. И я больше так никогда и не посещала старый замок, полностью отдав земли под управление толкового сенешаля, который до последних дней заботился о Матильде.
Старая служанка даже успела один раз приехать в гости в замок Эстре и немного понянчится с Марком, но оставаться не пожелала и вернулась в свой дом, где и прожила еще шесть лет в покое и довольстве.
О баронессе Вельфорд известно только то, что она до сих пор живёт при монастыре и жалуется на горькую судьбу всем, кто её навещает. Генрих Клинген был в тех местах года три назад и не поленился навестить старую знакомую. Все же ему она ничего плохого не сделала, а даже оказала некоторую помощь, так что барон заехал к муттер в гости и привёз ей огромную корзину сладостей и фруктов. По его словам баронесса сильно пополнела, очень скучает и пристрастилась вязать носки на продажу.
О второй жительнице другого отдалённого монастыря я знаю немного больше. Графиня Аделаида приняла постриг. Антонио бывает у матери раз в год, обычно весной. Устав в монастыре строгий и чаще визиты не разрешают.
Леон же предупредил баронессу, что если она расскажет родному сыну всю правду про то, в какую грязь ухитрилась влезть и потащить за собой семью, то и этот монастырь, пусть и строгий, но обычный, покажется ей раем. Так что Антонио, слава Богу, до сих пор считает, что матушка удалилась в монастырь от горя из-за смерти...
По официальной версии - мужа, по версии самого Антонио - капитана Ролана Ронхера. Для него этот момент был тяжёлым и постыдным, но, вспоминая любовника матери, спорить и уговаривать её передумать сын не стал. Скорее всего, просто опасался появления другого неподходящего мужчины вместо покойного капитана. Мой деверь до сих пор уверен, что позорная тайна его матери так никому и не стала известна.
Так что тут всё сложилось к лучшему.
***
- Мама! Ма-ма! Ну ты идёшь или нет?! Ну я же зову тебя, зову...
Я стояла у окна и наблюдала, как в одну из телег слуги торопливо укладывают какие-то дополнительные мелочи. Судя по командирским жестам Нинон, указывающей лакею на что-то, что по её мнению упаковано не надлежащим образом, все не так и страшно. Похоже, эту мелочь потребовала добавить Эмилия. И, как обычно - в последнюю минуту...
За эти годы из робкой камеристки Нинон превратилась в серьёзную и очень ответственную особу, крепко держащую в руках управление быта семьи, разжалобить которую могли только её любимчики. Я, кстати, в это число не входила - со мной Нинон была строже, чем с детьми.
***
Рождение первенца, да ещё и наследника, пятнадцать лет назад, настолько сильно озадачило Леона, что в поисках подходящего имени, а точнее – в поисках подходящего исторического персонажа, достойного того, чтобы стать образцом для будущего графа де Эстре, он перерыл не только все святцы, но и собственные родословные книги, а заодно и - древние легенды и баллады.
В этом мире существовал довольно странный обычай, который назывался «година». По правилам, ребёнка крестили в первый месяц-полтора его жизни, но этим именем старались не пользоваться. Это было имя ангела-хранителя, прикреплённого конкретно к этому малышу и упоминать его всуе не рекомендовали.
А вот после года счастливые родители выворачивали свои кошельки и происходил светский обряд имянаречения – те самые годины. Вот тут уже имя ребёнку выбирал не святой отец, а родители или крёстный. За год Леон предлагал мне такое количество неудобопроизносимых имён для малыша, всяких там Харлонтов и Престонов, Кингстонов и Катбертов, что когда он предложил назвать сына Марком в честь первого графа де Эстре – я была просто счастлива.
Марк рос, хвала Господу, здоровым, крепким и голосистым, а также – немножко своенравным. Но это было и не удивительно: у сына была совершенно ангельская внешность и такие ямочки на щеках, что даже самая строгая женщина в нашем замке – экономка Ронда Сноу невольно улыбалась ему и прощала различные проказы.