– Да будет тебе, – остановил своего спутника Курицын и, обращаясь к хозяину, сказал устало: – Крест только верни. Это у него единственная память от матери.
Брюхатый замялся, забурчал что-то неопределенное, потом исчез за печкой и вернулся с золотой цепочкой в руке, на ней радостно поблескивал нательный крест.
– Я сам надену…
Голова Паоло была тяжелой и влажной. Губы – спекшаяся корка. Курицын взял безвольную руку. Паоло почувствовал прикосновение, встрепенулся вдруг и заговорил горячо и быстро. Курицын долго сидел подле юноши, слушая его горячечный бред. Дьяк с трудом понимал простонародное флорентийское наречие. Иногда Паоло легко переходил на русский, но это не делало рассказ его более внятным. Одно было ясно – его помраченное сознание пребывает на родине. В голубом небе летают птицы, скачут олени и гепарды. Откуда в Италии гепарды? Но речь все время шла о каком-то шествии, о верчении по кругу. При этом Паоло почему-то поминал Вифлеемскую звезду, но тут же утверждал, что ее нет и быть не может. И еще он звал отца.
– Жарко… пальмы, птицы… – говорил он отрывисто, словно подсчитывая разрозненные предметы. – Хорошо…
Друг мой, повезло ли тебе увидеть знаменитые фрески Беноццо Гоццолли в домовой капелле палаццо Медичи?
Паоло повезло. Его водил туда синьор. Они пришли в капеллу вдвоем, и не столько молились иконе в алтаре, сколько обозревали стены.
Представьте себе уступчатые холмы и утесы, похожие на красиво задрапированные ткани, среди этих холмов прихотливо вьется тропа – вверх-вниз, по которой неторопливо и важно шествует огромное количество нарядного люда, пешего и конного. Женщин нет, одни мужчины: волхвы и их свита. Верблюды и кони везут поклажу – ларцы с подарками.
Полное безветрие и покой, не шелестят кусты и травы, как изваяние застыли дерева хвойные и лиственничные – апельсины и гранаты. Вдалеке виднеются селения, белоснежные виллы и замки под черепичными крышами.
Куда они все едут – неведомо. Небо ясное, дневное, еще не зажглась в небесах Вифлеемская звезда, а они уже начали шествие: с одной стены на другую, с этого холма на соседний. И так по кругу до бесконечности – путешествие длиной в жизнь собственную и чужую, старца и отрока, и нет путешествию начала и конца.
Паоло смотрел раскрыв рот и, конечно, не запомнил бы, кто изображен под видом волхвов, если бы синьор не воскликнул удивленно:
– Смотри, второй паж в свите Иоанна Палеолога, вылитый ты! Третий от коня, с пикой в руках. Ха-ха-ха… Право, можно подумать, что писано с натуры. Но ты тогда еще не родился, мой милый мальчик. Я куплю тебе такой же синий камзол тесненого бархата и красные сапоги.
С той поры Паоло полюбил синий цвет, и сапоги, в память о синьоре, носил только красного цвета. Но мог ли он предположить, что будет спустя три года служить Софье Фоминишне – племяннице этого важного рыцаря в золотой короне – последнего византийского императора Иоанна Палеолога.
Под обликом второго волхва – сидящего на лошади юного красавца в шапочке с изумрудами, скрывался Лоренцо Великолепный. О, Паоло хорошо помнил день, когда умер этот славный отпрыск семейства Медичи. Он был богат, щедр, умен и рассудителен. Он сделал столько добрых дел для своего родного города, что не хватило бы полного свитка, чтобы их перечислить. Его оплакивала не только Флоренция, но само небо. В день смерти Лоренцо, а было ему от роду сорок четыре года, в купол церкви Санта-Репарата ударила молния, и купол рухнул к ужасу горожан. На фреске Гоццолли он начал свой путь и теперь продолжает его на небесах.
Умер Лоренцо Великолепный, через год почил синьор, а три месяца спустя Паоло бежал в неведомую Русь. Ах, если бы не угрозы сводного брата, он никогда не поехал бы в столь дальний путь. Но пришлось присоединиться к шествию в никуда. Уже потом в дороге он вспомнил все, что рассказывала ему мать, и уговорил себя, что Русь – его родина.
Шествие в бреду по холмам не было мучительным, только жарко было, но и интересно. В беспамятстве он вспомнил кучу подробностей. Оказывается, память сберегла и образ третьего волхва – сурового старца. Им был константинопольский патриарх Иосиф. Тот самый, который прибыл во Флоренцию (давно – шестьдесят лет назад, когда Византия еще была свободной) и подписал унию с папой. Иосиф стал униатом и с той поры, как говорит Курицын, ах, милый Курицын, православие было обречено на мучительную двусмысленность.
Боже мой, как тяжело дышать. Гепард сидит на груди. Он спрыгнул с фрески, огромная пятнистая кошка с цепью на шее. Пятна на шерсти симметричны словно вытканные на гобелене геральдические лилии. И птицы кричат… право слово, ласточки огромные, больше лошадей.
– Вот все встали, разговаривают, дорогу потеряли… Отец, уберите гепарда с груди!
– Надо его увозить отсюда, Игнатий, – сказал Курицын.
– К вам нельзя.
– Его надо вообще из Москвы… Ну, ты понимаешь.
– А кто мне за постой заплатит? – скрипнул обиженно Брюхатый. – Чужая печаль с ума свела, а о своей потужить некому.
– Я заплачу. За постой и за молчание.
– Это мы понимаем даже очень хорошо.
– Отрока этого кто-нибудь видел у тебя?
