Адрес и телефон давали ощущение почти достигнутого берега. Теперь можно не торопиться. Так больной, вызвав врача, услышав диагноз, получив по рецептам лекарства, возвращается домой и, блаженно растянувшись на диване, потеплее укрывшись, погружается в телевизор, начисто забыв, что лекарства следует еще и принимать. Он уже не думал, зачем ему надо встретиться с отцовой женой. Перед глазами лежала рукопись, которую он еще не до конца разобрал. И он с удовольствием погрузился в чтение.
«Это была молодая, вероломная, хищная, честная и лживая, в смысле обманная, коварная, в смысле дикая, полнокровная, охальная, горластая, покорная и непокорная Московия, которая создала Россию», – так писал отец.
Вечером в субботу к дому Курицына явился неприметный мужичишка в нагольном тулупе и высоком войлочном колпаке. Скажем сразу, что звался он Игнатий Меньшой и был новгородским попом-расстригой, которого занесло в Москву недобрым, опальным ветром. Игнатий долго стучал на пороге обмерзшими лаптями, сбивая с них снег, потом аккуратно ударил колотушкой в дверь. После третьего удара его пустили в дом и провели к дьяку.
– Нашелся, Федор Васильевич, – сказал Игнат Курицыну вместо приветствия.
Несмотря на то что в горнице никого, кроме них, не было, весь дальнейший рассказ мужик вел шепотом, не забывая при этом пугливо озираться по темным углам.
– Где он? – перебил Курицын, наскучив ненужными подробностями.
– У Евсейки Брюхана. В полном бессознании. Брюхан потому его и подобрал, что сапоги хорошие. А не будь тех сапог, он бы и замерз на снегу. Место-то больно глухое… кругом стога…
– Пойдем, – и Курицын стал быстро одеваться. Они прошли по Большой кремлевской улице, связывающей Фроловские и Боровицкие ворота, вышли к Неглинке, по крепкому льду перебрались на ту сторону и ходко пошли в сторону Остожья. Шли долго. Уже и слобода осталась позади. Среди поля чернели строения – деревянная церквушка, кладбище, осененное старыми замерзшими березами и жилье церковного сторожа – старая, разлапистая изба, отапливаемая по-черному.
– Новгородцы-то почище живут, – оправдывался Игнатий, но Евсейка все прожирает. Право слово, на него яди не напасешься. А избу починить – некогда.
Игнат толкнул низкую дверь. В избе было жарко, угарно, от дыма глаза тут же начали слезиться. Свет от лучины казался плавающим в воздухе болотным огоньком. Хозяин полностью оправдывал свое прозвище. Этот большой, пузатый, весь какой-то оплывший старик с пятнистыми щеками и мутным взглядом. Он был явно под хмельком. Простому люду разрешалось пить только по праздникам, в прочие дни, а тем более в пост, пить хмельное запрещалось под страхом…..
– Показывай, не бойся, чего там – строго сказал Игнатий.
– А мне бояться нечего, – буркнул Евсей, – вам сей товар нужен, вы и бойтесь, а мне сей вьюнош без надобности.
Он сделал неопределенной жест рукой, указывая в дальний угол избы, потом запалил еще лучины. На лавке, крытой овчинным тулупом, в длинной чужой рубахе из посконной холстины лежал Паоло. Глаза его были закрыты, он был необычайно тощ и грязен. Только склонившись ниже, Курицын увидел, что это не грязь, а синяки.
– Его что – били? – спросил дьяк.
– А нам сие неведомо, – отозвался Брюхан. – Мы его бездыханным нашли. Хорошо еще, догадался руки в сено зарыть, а то обморозился бы. Лежал, как труп, ни слова из него нельзя было выжать. А уж грязный! Я его на себе приволок. Дома обтер мокрой ветошкой. А потом на него горячка напала. Я бы к нему знахарку позвал, но сейчас, сами знаете, какое время. Бабки все по щелям попрятались от государева гнева. Лечил сам. Медом поил, настоем из зверобоя… Ну и чтоб согреть, сами понимаете.
– Заботливый, – сказал с ухмылкой Игнат.
– Когда ты его нашел?
Евсей начал загибать пальцы, поплевывая на них, словно книгу листал, потом пошептал что-то.
– Пятый день валяется.
– Да не может этого быть! – вскричал Курицын.
По всем расчетам выходило, что со дня пропажи Паоло прошло одиннадцать дней, а это значило, что он находился неведомо где шестеро суток.
– Как же не может, если так оно и есть. Каждое утро смотрю – дышит, аль нет. Вроде и не дышит, а теплый.
– Лекаря надо.
– А что на лекаря тратиться. Ему мерку под гроб снимать надо. Лежит бревном, лепечет что-то, горит весь.
– Но, но… – прикрикнул Игнатий. – Ты эти речи забудь. Он молодой, сильный, передюжит хворь.
– На все воля Божья, – охотно согласился Брюхатый.
– Он говорил что-нибудь в бреду?
– Говорил, но все больше не по-нашему. Я так понял, что где-то он полз и куда-то падал. Но куда можно ползти четыре дня? Одно слово – морок.
– А где его одежда? – поинтересовался Игнатий.
– Да какая одежда-то? Из всей одежды и были-то одни сапоги. А все остальное – рвань! Епанча-то на нем ласкутьями висела. А жаль, раньше добрая епанча, на лисьем меху. А сапоги я продал. Мне ж его кормить и поить надо было. И опять же за постой.
– А порты где? А рубаха? Ведь небось шелком вышита была? – с угрозой в голосе возопил Игнатий. – А шапка соболья?
